Заплыв против течения

     

 

Данное произведение является художественным.

Сюжет произведения создан на основе событий,

произошедших в конце 80-х годов ХХ века.

Любые совпадения с реально существующими

людьми являются случайными и не могут

служить основанием для личных обид.

 

 

Преамбула I

 

Гремела перестройка. Командиры соединений и частей докладывали в политорганы и вышестоящие инстанции о её ходе, указывая при этом - кто и на сколько процентов перестроился. Я к тому времени был назначен на должность начальника химической службы противотанкового полка в прибалтийском Калининграде. Полк (как и дивизия, в которую он входил) был сокращённого состава. Это означает, что офицеры полка выполняли массу дополнительных обязанностей за тех, кто должен был прийти после объявления мобилизации. В частности, я, помимо своей должности, выполнял обязанности начальника инженерной службы, начальников складов инженерного и химического имущества (всего таких складов было 5), был руководителем группы политических занятий с женщинами (таковых насчитывалось 6), а также был одним из нештатных военных дознавателей полка. О последней нагрузке расскажу чуть подробнее.

Фактически военный дознаватель в полку выполнял функцию адвоката для тех дел, где правонарушения или преступления были совершены по неосторожности или роковому стечению обстоятельств. В этом случае он мог представить материалы первичного расследования в прокуратуру таким образом, что прокуратурой выносилось решение об отказе направления материалов в военный трибунал (или суд), а совершивший такое преступление военнослужащий нёс наказание в административном порядке властью командира части (максимум – 10 суток ареста с содержанием на войсковой гауптвахте). Командиры частей всегда стремились к тому, чтобы преступлений в отчётности было меньше, так как от этого напрямую зависел их карьерный рост, поэтому даже в сомнительных случаях подталкивали дознавателей провести расследование так, чтобы провинившийся солдат не попал в тюрьму или дисциплинарный батальон, а отделался лёгким испугом.

За год службы в этом полку я сделался основным дознавателем, так как выиграл оба дела, которые вёл. Выигрышем в данном случае было то, что оба солдата были освобождены от уголовной ответственности, хотя командир части уже привык к тому, что обычно подобные дела передаются в суд, и просил лишь посмотреть, не будет ли возможности смягчить наказание. Первым делом, которое я выиграл, было дело сержанта. Тот не вернулся вовремя из отпуска, в который его отправили за успехи в боевой и политической подготовке. Из-за напряга с билетами на поезд в летний период тот заказал билет на ближайший самолёт из Караганды, а сам поехал к девушке в Кокчетав, где его благополучно «скушал» местный военком, поместив в камеру к уголовникам и телеграфировав в часть о поимке дезертира. Если не напрягаться, то дело спокойно перетекало в соответствующую статью, по которой сержант получал 1 год дисциплинарного батальона, а затем дослуживал свой конституционный срок в обычной части. Так-то оно так, но получается, что, поощрив добросовестного сержанта отпуском на Родину, командование теперь за этот отпуск делает его уголовником. Короче, после уговора местных казахских свидетелей, имеющих отношение к этому событию, дело благополучно перетекло в вид, взглянув на который следователь прокуратуры недоумённо произнёс: «Так что, мы имеем дело с оправданием?» - и, получив утвердительный ответ, вынес соответствующее постановление.

     

Второе дело было более сложным. Во время зимнего полигона по недосмотру и халатности водитель гусеничного тягача, сдавая назад, задел стоящий сзади тягач. Этого никто бы не заметил, если бы между тягачами не оказался другой солдат, который не видел такого манёвра, так как собирал водительский инструмент. В результате он чуть не погиб, став в итоге инвалидом 2 группы. Это дело классически перетекает в статью, по которой водитель либо попадает в дисциплинарный батальон, либо садится в тюрьму. Но… тут начинаются нюансы. Пострадавший и нарушитель были из одного города – оба литовцы. До призыва в армию знали друг друга, друзьями не были, но были в нормальных отношениях. Более того, родители пострадавшего солдата не настаивали на строгом наказании нарушителя, надеясь получить от него денежную компенсацию. К тому же техническая экспертиза происшествия показала, что нарушитель не мог видеть пострадавшего из-за особенностей конструкции тягача, следовательно, злого умысла в его действиях быть не могло. Теперь сводим все материалы воедино – и … снова оправдательный приговор!

Правда, во втором случае дело осложнилось из-за приехавшей матери пострадавшего солдата. В последний момент оказалось, что никакой реальной компенсации их семья от родителей нарушителя не получила, и она требует, чтобы был суд, который обяжет платить пожизненную пенсию сыну-инвалиду за счёт нарушителя. Тут уж пришлось подключить всё красноречие, чтобы объяснить, что суд такого решения принять не может, так как нет такого вида наказания (в то время действительно не было), а пенсию по инвалидности в любом случае платит государство. В конце концов, она согласилась. Возможно, что родители нарушителя ей всё же заплатили хоть что-то.

     

Третье дело, о котором речь пойдет в данном повествовании, было совсем другим. Лето 1989 года. Часть находится на полигоне в 150 км от Калининграда. Командиру сообщают 2 новости – одна плохая, другая очень плохая. Вторая – на Украине у него умерла мать. Первая – среди оставшихся на охране части в Калининграде случилось ЧП – старослужащий Якушев избивает молодого сержанта Солонина (дежурного по роте). У сержанта – сотрясение мозга, множественные синяки и ушибы. У верзилы Якушева – перелом двух пальцев (один раз промахнулся и рукой ударил в стену). Лежат на лечении в разных медицинских частях. Командир уезжает на похороны, меня просит разобраться по справедливости. Выезжаю на «разбор полётов». Сомнений никаких – типичное избиение старослужащим молодого сержанта. Учитывая, что сержант был при исполнении служебных обязанностей, действие можно квалифицировать статьёй, по которой Якушеву грозит от 2 до 10 лет тюрьмы. Хотя обычно (так как тяжких телесных повреждений нет) суд рассматривает дело по более мягкой статье и даёт хулигану 1-2 года дисциплинарного батальона.

Командир возвращается с похорон матери и уходит в отпуск. Перед уходом подписывает материалы на передачу дела в прокуратуру. Вроде бы дело завершено?

Нет, пока об этом говорить еще рано. Переходим к «человеческому фактору», точнее, проясним ситуацию с отдельными персонажами повествования.

 

Преамбула II

    

Как и в любом коллективе, в дивизии, где я служил, между людьми бывают разные отношения. Кого-то уважают, кого-то не понимают, кого-то терпеть не могут. Не все в нашей части любили командира полка, но в большинстве своём уважали. Временами он был крут, но справедлив. Противозаконное давление сверху отвергал категорически, за что его не любил командир дивизии и уважали офицеры полка. А вот командира дивизии процентов 70 ненавидела тайно, процентов 20 – явно,  а процента 2 обожало. Последним он давал кормушку для личного обогащения или обещал предоставить то, что обычным путём получить было не положено. Понятно, что эти люди были из числа его ближайшего окружения. Остальные не любили комдива не за то, что им этого не доставалось. Высокомерие в сочетании с личной безграмотностью и служебной нечистоплотностью не могло служить укреплением авторитета командира. Да и слишком велик был контраст по сравнению с его предшественниками. Звали его полковник Колесников, он дожидался получения звания генерала, поэтому любое ЧП в подчинённых полках ему было совсем не нужно. В отличие от других офицеров дивизии, Колесников не испытывал бытовых проблем. Предшественник комдива освободил для него служебную 4-комнатную квартиру в центре Калининграда. В том доме жили в основном семьи больших начальников, поэтому дом охранялся и обеспечивался всем по высшей категории. Типичные для города перебои с горячей и холодной водой Колесникова не касались. Зато, увидев засаленный галстук или несвежую рубашку на подчинённых, он приходил в неподдельное возмущение и устраивал форменный разнос, приводя в пример свою жену, которая может постирать ему бельё хоть в 2 часа ночи, а на свою зарплату он может купить 500 галстуков.

В нашем полку служил один человек, который к Колесникову относился с  обожанием. Это было второе лицо в полку после командира – подполковник Вилков, замполит полка. Обожал он Колесникова по вполне понятной причине. Вилков жил с женой и двумя детьми в солдатской казарме. В часть он пришёл недавно, очередь на жильё не продвигалась. Для Вилкова эта ситуация могла продолжаться лет 5, а точнее, до его увольнения на пенсию. Но, как и любой офицер, он не был застрахован от того, что за год-два до увольнения в запас его могут перевести туда, где с жильем проблем не бывает, только вот ехать туда никто не хочет (например, Забайкалье или Средняя Азия). Колесников пообещал Вилкову, что при первой же возможности предоставит ему квартиру в обход всех очередей. Но за это последний должен быть на 300 % предан ему, делать всё, что ему будет поручено. А главное - постоянно докладывать через голову командира полка обо всём, что происходит в части, особенно о настроениях и разговорах среди старших офицеров. Проще говоря, быть штатным стукачом.

Тут следует учесть, что процент семей бесквартирных офицеров в Калининграде был одним из самых высоких в Советском Союзе. Почти половина офицеров полка жила прямо на территории части. Трёхэтажная солдатская казарма гитлеровской постройки 30-х годов представляла собой многофункциональный комплекс: в подвале и на чердаке – склады, третий этаж – солдатские казармы, второй этаж – служебные помещения полка и классы для занятий, первый этаж – склады вперемешку с жилыми комнатами для семей офицеров. Про элементарные удобства типа горячей воды, ванны и душа говорить не буду – не было таковых. Скажу только, что меня поразило поначалу: почти всё руководство полка живет в казарме – командир, замполит, начальник штаба… Правда, потом оказалось, что все они недавно приехали, к тому же семья командира осталась на старом месте под Ригой, а сам он решил перебраться к себе на Родину – на Украину – в Николаевский военкомат. Вот временно и живёт пока в казарме. На этом фоне мои жилищные условия (1-комнатная квартира с удобствами в расположенной рядом пятиэтажке, которую мне сдал на 5 лет уехавший в Германию офицер) казались райскими. К тому же, как не имеющий своего жилья, я стоял в списке на квартиру под № 1, так как служил в Калининграде уже 4 года, да в придачу имел льготы по жилью, поскольку в 1986 году был ликвидатором аварии на Чернобыльской АЭС.

А вот теперь уже пора и историю начинать.

 

I

    

В тот момент, когда я собирался везти материалы дознания в прокуратуру, раздался звонок от командира дивизии. Не требующим возражений тоном Колесников приказал мне быть через полчаса у него в кабинете с материалами дела. В итоге он забрал материалы и приказал прибыть к нему на следующий день.

- После изучения материалов я пришёл к выводу, что вы, майор, предвзято отнеслись к солдату, воспитывавшемуся в неполной семье, - охарактеризовал он на следующий день верзилу-мордоворота. – Ведь посадить Якушева в тюрьму легко, а наша задача состоит в том, чтобы воспитать из него полезного члена общества. И вообще, я понял, что это была всего лишь  обоюдная драка, поэтому ваш командир полка – порядочный мудак, раз направляет такие дела в прокуратуру.  Ему, конечно, всё равно, он решил перевестись в военкомат. Но надо и о дивизии думать.

Комдив нажал кнопку селектора.

- Слушаю, товарищ полковник, - раздался в динамике знакомый голос замполита.

- Вилков, почему вы до сих пор сидите в кабинете? – недовольно поднял голос Колесников. – Поднимайте свой заплывший зад. Почему сержант Солонин до сих пор не изменил показания?

- Я был у него в санчасти, товарищ полковник… Но он не хочет…

- Это вам жена, Вилков, может сказать, что она Вас не хочет! – заорал комдив, - И, кстати, правильно сделает! Вам времени сутки! Уговаривайте его, как хотите, можете отпуск пообещать, перевод в другую часть, что угодно! Там была драка, обоюдная драка, и сержант должен в этом признаться.

- Но…

- Никаких но! Я и так потратил столько нервов, не говоря уже об остальном, чтобы информация о вашем мордобое не ушла в Ригу.

Комдив отжал кнопку селектора и брезгливо сплюнул на пол.

- А Вы, майор, лучше бы подумали о своей карьере и оформляли дела так, как нужно тем, от кого Вы зависите.

- Я вообще-то оформляю дела так, как они имели место быть на самом деле, – постарался возразить я.

- Да-да, конечно, я знаю – расплылся в ехидной улыбке Колесников, -  сержант у вас из отпуска опоздал из-за того, что летом самолёты не летают, а механика инвалидом Вы сделали по причине плохой видимости в 10 утра. Вы бы со своим командиром того обормота, который его задавил, ещё медалью наградили «За усердие и старание в поиске солярки для печки командира полка». Я Вам вот что скажу, майор: мне из Вас сделать козла отпущения – в принципе раз плюнуть. В дивизии нет человека, которого я не мог бы сломать с самыми тяжёлыми последствиями для него. Но Вы для меня пока слишком мелкая рыбёшка. Будете упираться, Вас съедят другие. Да, кстати, в следующем году мы заканчиваем строительство дома для дивизии. Кажется, Вы стоите первым в списке на трёхкомнатную квартиру?

Я промолчал.

- Ладно, пока идите и подумайте над тем, что я сказал. Адъютант! – в дверях показался прапорщик. – Подготовьте мне машину на выезд. Весь день сегодня насмарку пошёл. Может, хоть вечер пройдёт нормально.

     

II

     

Здесь следует ещё освежить кое-что из событий в СССР в 1989 году. Прошедший I съезд Народных Депутатов приковал к телеэкранам всю страну. Избранный от Северо-Западного округа (в том числе Калининграда) депутат Оболенский выдвинул себя на выборах альтернативой Горбачёву. Казавшаяся монолитом власть партийных бонзов дала трещину. В армии, как и в стране, начинались брожения. Обстановка становилась, мягко говоря, неспокойная. Про плановые мобилизационные учения с привлечением людей из литовских военкоматов речь уже не шла. Калининградская область постепенно становилась анклавом.

     

Когда я рассказал в части офицерам о решении, которое сообщил мне Колесников, я услышал много различных мнений о нём и об армии вообще. Если оставить за кадром мат и непристойные выражения, то будем считать, что собеседники мои почти ничего толком не сказали. Впрочем, предложение выйти на высшее руководство страны и довести о факте сокрытия преступления всё-таки прозвучало.

На следующий день после обеда замполит Вилков нашёл меня и помахал перед моими глазами каким-то листочком, написанным от руки.

- Вот, - удовлетворённо сказал он, – никакого дела нет. Всё произошедшее – обоюдная драка, оба виноваты и будут наказаны.

-  А кто провёл такое расследование? – прикинулся непонимающим я.

- Как кто провёл? Я и провёл. Комдив ознакомился и утвердил. Вот и корректировки кое-какие внесены его рукой. Можешь взглянуть. Кстати, в следующем году полку должны выделить три 3-комнатных квартиры. А у нас реально претендуют на них четверо. Как думаешь, кого кинут?

- Замполита, естественно, - съязвил я, рассматривая бумагу, написанную Вилковым, - за грамматические ошибки. Кто ещё мог написать слово «ПрецеНдент»? И, кстати, почему комдив ошибку не исправил?

- Очень смешно, - сделал строгое лицо замполит. – Кстати, на следующей неделе я проверяю конспекты лекций по политзанятиям. Будь готов представить все темы.

- Всегда готов! – сделав пионерский салют и включив в композицию поворота кругом подскок и двойной голубец, я отправился к себе. Вслед доносилось что-то непристойно-нелицеприятное, слышное в деталях только самому замполиту.

     

III

     

Бумага, показанная замполитом, подействовала на меня возбуждающе и привела к тому, что на полпути я спонтанно изменил решение и отправился в машинописное бюро, где чинно восседала девушка Оля, красавица из Сибири. Она была наполовину китаянкой, достаточно высокого роста. Когда она была на каблуках, я со своими 180 сантиметрами смотрел на неё снизу вверх. В машбюро воинской части её устроила тётя. До этого Оля работала где-то в Сибири на буровой вышке поваром, а когда ей исполнилось 25 лет, приехала в Калининград в поисках приличного мужа. Оля дружила с Верой, библиотекарем части, восьмым, но далеко не последним ребёнком в семье. Кажется, всего в их семье было 13 детей. Вера недавно вышла замуж за парня, который имел звание старшего лейтенанта милиции и служил в Туркмении. Вера собиралась перебраться к нему, но не знала, как оставить родителей и многочисленных братьев и сестёр. К тому же она была дружна с Олей и хотела ей помочь выйти замуж. Но Оля была разборчива в людях, когда речь шла о потенциальном избраннике. Братья Веры Оле не нравились, ей хотелось большой и чистой любви, при этом её будущий муж должен был непременно хорошо зарабатывать и иметь квартиру. Но таких мужчин Оле почему-то не попадалось. Думая об этом, Оля вздыхала и поглядывала на часы. До конца рабочего дня оставалось 50 минут. И тут Олин покой был нарушен мною.

- Привет, красавица, скучаем? И что тут у нас, больная? Ого! Шея, как всегда, затекла. Необходим массаж…

Мои руки  потянулись к Олиной шее.

- Не надо, - притворно отстранилась Оля, - я женатым мужчинам себе массаж делать не разрешаю.

- А в нерабочее время? – спросил я, переводя усилия кистей рук от шеи на плечи.

- В нерабочее тем более, – млеющим голосом проговорила Оля, - хотя у меня сегодня на самом деле шея затекла, поэтому я делаю исключение. Но только сегодня!

- Здесь и сейчас! – разминая Олину шею, я перешел к делу. – Кстати, если ты собралась пораньше закончить, то вынужден тебя огорчить. Через пару минут здесь будет замполит, который заставит тебя печатать всякую ерунду со своей бумажки.

- Вот так всегда! Неужели этот козёл не может подождать до завтра? – недовольно проворчала Оля. – Я уже договорилась о свидании, мне надо переодеться, привести себя в порядок…

- Порядок, конечно, превыше всего. Хотя ты и так прекрасно выглядишь.

От пощипывающих движений я перешел к поглаживающим. Глаза Оли стали закрываться.

- Нет, так не пойдёт. Просыпайся и слушай внимательно. У меня к тебе просьба. Содержание этой бумажки для меня очень важно. Сделай так, чтобы замполит не забрал оригинал. Как закончишь печатать, брось бумажку в урну. Тогда он не заберёт её с собой. А я завтра с утра зайду. Шампанское с меня.

- И конфеты! – китайские глаза Оли сразу стали хитрыми.

- Само собой. Не могу же я поить даму одним шампанским. В комплекте прилагаются еще пара поцелуев и непристойное предложение.

- Предложение можешь оставить для других, - поморщилась Оля. – Не хотела бы я быть твоей женой… в этой жизни.

- Как знать - в другой жизни, будучи зрелым быком, я тебя об этом не спрошу. Кстати, по поводу поцелуев: в контракте была указана предоплата 50 процентов, - брякнул я и, не дожидаясь, пока Оля сообразит, что я имел в виду, приложился к свежеотмассированной шее.

- Ой! – взвизгнула Оля, но было уже поздно. – С ума сошёл! Не дай бог останется след…

- Бог, конечно, Вам не даст, раз Вилков не педераст, – довольно пошло сымпровизировал я и ретировался. Как оказалось, вовремя, потому что в дверях штаба столкнулся с направлявшимся в машбюро замполитом.

 

IV

     

- О! Вы-то мне и нужны, - неожиданно для замполита захватил инициативу я. – Вот мне вчера на политзанятиях Вера задала вопрос о покупательной способности рубля начальника и подчинённого. Я затруднился ответить. Стал цитировать ей Колесникова о 500 галстуках, которые он может купить на свою зарплату, а она всё перевела на колбасу. Кстати, Вам уже назначили спец. паёк?

- Какой ещё спец. паёк? – заворчал замполит, предчувствуя подвох.

- Что, Вы ещё не знаете? Раньше он был только для высшего командного состава…

- Ну, это я знаю, а теперь что?

- А теперь перестройка! Список расширен в несколько раз. В частности, всех политработников внесли. Только существуют некоторые ограничения …

     

На лице замполита повисла печать раздумья. С одной стороны, мои слова о расширении списка обладателей вожделенных спец. пайков пробуждали в нём приятные чувства. Тот, кто когда-либо оказывался в закрытых обкомовских столовых или продуктовых распределителях, знают, о чём я говорю. К примеру, пообедать отборными ресторанными блюдами в обкомовской столовой стоило не больше рубля. Обед в офицерской столовой из обычного набора – овощной салат, рыбный суп, котлета с картофельным пюре, компот – тянул рубля на полтора. Тот же набор, но в городской столовой «Общепита», стоил уже рубля 2-3 со значительным ухудшением качества. Ну а обед днём в ресторане на уровне обеда обкомовской столовой составлял 10-15 рублей. Поэтому и оказывалось, что рубль большого начальника имел покупательную способность в 10-15 раз выше рубля простых смертных. При этом зарплата майора составляла 330 рублей в месяц, а средняя зарплата по стране – около 200. По ресторанам с такой зарплатой не разбежишься.

С другой стороны, замполит был моим «заклятым другом» и знал, что я способен выставить его посмешищем в глазах окружающих. Но других поблизости не было. А вдруг и вправду всех политработников прикрепили к спец. распределителю?

 

- Мне ничего не говорили о спец. пайках… - неуверенно проговорил замполит.

- Так это постановление только сегодня пришло. Его нигде не публиковали.

- А что за ограничения? Наверное, по количеству или по сумме?

Ну, наконец-то! А я уж думал, что он не поведётся.

- Ни в коем разе. Паёк выдается в виде компенсации за вредные условия работы.

- А у кого они лёгкие? – замполит заговорил о наболевшем, и его понесло. – Живём в казарме, воды нет постоянно, бельё сушим на плацу – стыдоба.

- А что же Вы об этом на собраниях не говорите? Вот на прошлой неделе Колесников строевой смотр проводил, а вы бы ему: товарищ полковник, не хотите ли оценить качество стирального порошка? Моя жена стирает «Кристаллом», а жена Ваньки Скорохода – «Блеском». Вон мои семейные трусы висят справа от почётной трибуны, а вон Ванькины – слева у караульного грибка.

- Тьфу! Опять твои диссидентские штучки! – сморщился замполит. – Горе с тобой одно. Смотри, я ведь добрый, но если мне прикажут…

- Понял-понял – рука не дрогнет, осечки не будет. Некролог уже заготовил.

- Так что там по поводу ограничений на пайки? Правда или опять треплешься?

- Ограничение одно! Его можно только ЛИЗАТЬ!

- Что-о-о-о???

- Тому, кто лижет задницу начальству, в виде компенсации за вредные условия работы дают лизнуть спец. паёк!

- Пошёл во-о-о-о-он! – свирепо заорал замполит и широким шагом устремился в машбюро.

 

V

     

Сегодня с утра у полковника Колесникова было, как всегда, плохое настроение. Вероятно, сказывается результат последних месяцев. Постоянное напряжение, дебильные подчинённые. Чёрт, ну почему в ближайшем окружении собираются одни угодники, лепечущие в глаза сладкие слова, но при этом готовые уничтожить тебя в ту же минуту, как оступишься? Полковник служил в дивизии год. Первое время ему нравилось его новое ближайшее окружение, но чем лучше он узнавал этих людей, тем страшнее ему становилось.

- Сам виноват, - подумал Колесников, вспомнив Мюллера из «17 мгновений весны», – доверять нельзя никому.

На должность командира дивизии он был назначен сразу после окончания академии Генерального штаба. Полковник был сравнительно молод и честолюбив – ему было 43 года, что давало запас времени для совершения карьерного роста. Он с неохотой узнал о назначении в Калининград. Дело в том, что дивизия, которой ему предстояло командовать, была дивизией сокращённого состава. Командовать ей, конечно, легче, чем той, в которой 10 тысяч человек. Но Колесников мечтал о больших звездах. Уж если не маршальский жезл в руках, то хотя бы солидная должность в Министерстве Обороны, просторная московская квартира где-нибудь в центре (дом на Серафимовича подойдет). А здесь не Москва… Служебная 4-комнатная квартира в центре, конечно же,  лучше, чем ничего. Но перспективы туманны. К тому же начавшаяся перестройка испортила все планы.

- Чертовы дерьмократы! – вырвалось вслух у Колесникова, хотя он был в кабинете один.

С началом перестройки в Министерстве Обороны начались кадровые перемещения. На ключевые должности приходили люди, не знакомые Колесникову. Те, кто помогал (не безвозмездно, конечно же) ему пробиться наверх, оказались задвинутыми на второй план. Кого-то отправили на пенсию. Конечно, они еще были близки к верхним эшелонам власти, связи сохранились…

Колесников потратил много сил и средств, чтобы пробить после академии Генштаба себе престижное место с перспективой карьерного роста. Распределение в Калининград оказалось для него логическим развитием начавшихся в стране перемен.

- Как ты не понимаешь, - говорили ему прикормленные генералы. – Ведь дивизия сокращенного состава – это именно то, что тебе сейчас нужно. Тебе нужно спокойно прослужить год, получить звание генерала. А там прыжок вверх – и всё в порядке.

Так обычно говорят адвокаты, получившие солидный гонорар и проигравшие дело. Колесникову не хотелось спокойно служить год на периферии и прыгать вверх из Калининграда. Он хотел ковать железо, не выходя из границ Садового кольца. Но этого хотелось многим, а аппарат Министерства Обороны хотя и увеличивался с каждым годом, но при всем желании не мог удовлетворить амбиции всех желающих.

Приехав в Калининград, Колесников  попытался  установить в дивизии порядки, которые он навязывал подчинённым в тех частях, которыми руководил ранее. Однако быстро понял, что в дивизии сокращенного состава эти номера не проходят. Не отягощенный устаревшими догмами и принципами, характерными для его знакомых генералов, он по-своему понял те возможности, которые даёт начавшаяся перестройка.

Впрочем, в тот момент это поняли многие. «Куй железо, пока Горбачев» - с этим лозунгом миллионы бросились делать «быстрые деньги». Колесникова покоробило, когда вечером он увидел одного из своих бывших сослуживцев. Тот, набрав 20 лет выслуги, уволился из армии и раскатывал по городу на своей «копейке» с шашечками на крыше – частник с официальной лицензией на извоз. Он зарабатывал за месяц извозом раза в 4 больше, чем Колесников. Конечно, были и накладные расходы, но общий баланс был явно в пользу «нового перестройщика».

Колесников не любил, когда кто-то зарабатывал больше его. Он прекрасно понимал, что извоз – это временное явление. Стать генералом в перспективе несопоставимо более выгодно, чем уволиться подполковником и «бомбить» по ночам. Сама жизнь требовала использовать свое служебное положение в корыстных целях.

Колесников, как и многие другие командиры высшего звена, тоже делал «быстрые деньги». В армии это было делать в тот момент сложно. Во-первых, офицерам было строжайше запрещено работать где-либо (даже в нерабочее время). Во-вторых, низко квалифицированный труд был не для комдива. Но ведь деньги могут делать другие. Нужно только создать условия для этого.

Обычная схема работала следующим образом. Командир договаривается через своих людей с новоявленными коммерсантами о неквалифицированной работе, которую могут выполнить солдаты. Затем один из его ближайшего окружения вывозил солдат на работы, обеспечивал секретность проводимой операции и по её завершению доставлял выручку командиру. Коммерсанты кормят солдат обедом, угощают жвачкой и сигаретами. Командир делится мизерной частью прибыли с людьми, которые обеспечивали ее проведение. Вроде бы все довольны… Однако много мороки, да и спать все реже удается спокойно. Не криминал, конечно, но должности можно лишиться в два счета. Опять же значительная часть дохода уходит на подкормку нужных людей. Особисту, чтобы не настучал в КГБ, многочисленным проверяющим, которым почему-то всегда что-то известно. В итоге - солидные доходы тают на глазах. А ведь, чтобы на самом деле через год прыгнуть на повышение, нужно аккумулировать деньги. Нужно заводить знакомства с новыми людьми, от которых он зависит, водить их в рестораны, делать подарки… Денег хронически не хватало.

Можно было использовать и другие – более быстрые способы наживы. Например, составив акт об уничтожении оружия и боеприпасов, продать их. Деньги большие и быстрые, но тут уже и в тюрьму можно угодить запросто.

Третий, сравнительно безопасный и быстро доходный способ, к большому сожалению Колесникова, был для него пока что не доступен. Квартиры! Самый больной вопрос в Калининграде. Пустить квартиру в обход всех комиссий и очередей за взятку – мечта любого начальника, распоряжающегося жильем. Но дивизия Колесникова подчинялась штабу округа в Риге, а квартиры получали от Калининградских местных властей и штаба общевойсковой армии в Калининграде. И те, и другие с жильем расставались с неохотой и под большим нажимом сверху. Но вот забрезжил свет – дивизии выделили средства на постройку своего многоквартирного дома хозяйственным способом. Уж этого упустить нельзя!

Очередь на жилье в дивизии превышала все разумные нормы, но Колесников, как ни странно, увидел в этом плюсы. «Надежда умирает последней», не так ли? Ведь стоит пообещать человеку квартиру вне очереди, он в лепешку разобьется, что угодно ради этого сделает.

Коммунист Колесников вдруг вспомнил «Евангелие». Иуда продал Иисуса Христа за 30 серебряников. Маловато будет? Как посмотреть. За 30 серебряников 2000 лет назад можно было купить участок земли за стенами Иерусалима площадью около 2 гектаров. Сейчас такой участок земли там стоит около 1 миллиона долларов. Значит, Иуда продал учителя за миллион «зеленых». А сейчас люди не то, что продать - убить готовы кого угодно за тысячу рублей.

- И чем я не Бог? – сказал Колесников, глядя в зеркало. Настроение стало улучшаться.

     

VI

    

- Разрешите, товарищ полковник? – в дверях, подобострастно изогнувшись, стоял замполит Вилков.

- Заходи, раз пришел.

Колесников презирал Вилкова, так как был неплохим психологом и прекрасно разбирался в людях. С такими, как Вилков, не то, что в разведку идти – в туалете рядом постесняешься стоять. Однако Вилков был ему нужен. В противотанковом полку это был единственный человек, которым можно было манипулировать без каких-либо ограничений. К тому же противотанковый полк был наиболее проблемным для Колесникова. Оттуда можно было ожидать неприятностей. Последний случай с мордобоем у солдат стал реальным подтверждением. Командир полка стал совершенно неуправляемым. Тоже мне, хранитель законности. Раньше воровал, как все остальные. Не постеснялся даже через своего водителя поменять коробку передач на персональном «УАЗе», сняв новую с машины из неприкосновенного запаса. И вообще, там подобралась кучка диссидентов во главе с этим Лазаревым - придурком, которого выслали из Польши в 24 часа за его доморощенный трактат о перестройке в Вооруженных Силах. Колесников читал этот трактат. В принципе, ничего необычного. Сейчас в газетах и не такое прочитать можно. Ну, предложил упразднить политорганы в армии – «Тормоз перестройки». Тоже не криминал. Но размножить свою статейку на ротаторе, развезти её по ближним воинским частям, а в отдаленные части почтой разослать? Тоже мне революционер, мать его!

- Вот, товарищ полковник! – прервал Вилков затянувшуюся паузу. Материалы расследования и приказ по части.

- Мы с вами это уже обсуждали, - Колесникова начинала бесить бестолковость замполита. – Приказ отпечатали? Хорошо. Зачем надо было ко мне сюда ехать? Я доверяю вашей машинистке.

- Возникла некоторая проблема, - растерянно проговорил Вилков. – Дело в том… как лучше сказать…

- Что вы тянете? – рявкнул Колесников. – Что ещё случилось? Ещё какое-нибудь ЧП?

- Нет… Просто… командир Ткаченко в отпуске… а начальник штаба Политов приказ этот подписывать отказался.

- Что???

Колесников нажал кнопку селектора.

- Слушаю, - раздалось в динамике.

- Политов! – с металлом в голосе проговорил Колесников. – Почему не подписан приказ по поводу драки?

- Приказ не подписан, потому что это филькина грамота, а не приказ. Кто проводил это так называемое расследование? Вы что, хотите, чтобы потом уже меня Трибунал судил?

Колесников поморщился. Политов был еще одним неуправляемым офицером в противотанковом полку. В Калининград он вернулся из Афганистана с орденом Славы. Семью оставил у своих родителей, а сам жил в полку, в учебном классе на 2 этаже. Солдатская койка да пара чемоданов – вот и все нехитрое имущество Политова в Калининграде. Служил он добросовестно, с подчиненных за упущения мог снять стружку, но при необходимости помогал им, чем мог. Это в сочетании с его независимой позицией обеспечивало ему огромный авторитет среди солдат и офицеров, чем, увы, не мог похвастаться Колесников.

- Не горячитесь, Политов! – сменил тон комдив. – С солдатами проведена работа. Сержант Солонин не имеет претензий к рядовому Якушеву. Он сам это написал отдельной бумагой. К тому же после окончания лечения я разрешаю Вам отправить его в отпуск на 10 суток. И рассмотрю возможность перевести его в другую часть. У вас не будет никаких проблем с этой историей. Кстати, завтра Вы должны убыть на месячные сборы в Ригу. Но, если у Вас есть возражения, я пойду Вам навстречу. Тем более что Ваш командир в отпуске.

- Возражение у меня одно. Я этот приказ подписывать не буду.

- Политов, я бы Вам посоветовал быть более благоразумным. Ведь я в курсе Ваших жилищных проблем…

- Хм-м… Хотите предложить мне сменить солдатскую койку в учебном классе на койку в СИЗО? – Политов был не лишен чувства юмора.

- Да ну Вас, шутник! – Комдив уважал умных и независимых людей, если это не касалось службы. Но сейчас ему было нужно совсем другое. – Кстати, об учебном классе. Это неправильно, что Вы в нем живете. Класс предназначен для занятий, а Вы используете его не по назначению.

- Я использую класс по назначению! – взорвался Политов. – Занятия в нем проводятся по расписанию, а живу я в нем с разрешения своего командира. Если Вы хотите начать мне вешать лапшу на уши с квартирой вне очереди, как Вы это успешно делаете с Вилковым, то можете эту затею оставить. Она не имеет перспективы. Я считаю себя порядочным офицером, поэтому не пойду на сделку с совестью.

- Ну, как хотите! – Колесников был взбешен, но старался не показать этого. Тем более, что рядом переминался этот бестолковый Вилков, который ничего не способен сделать самостоятельно. – Я вас больше не задерживаю. Готовьтесь убыть завтра на сборы в Ригу.

Комдив отжал кнопку селекторной связи.

- Теперь скажите мне, Вилков, - его лицо сразу побагровело. Вилков побледнел, колени его мелко затряслись. – Ну что Вам вообще можно поручить? Вы замполит или где? Вы – второе лицо в полку – не в состоянии обеспечить э-ле-мен-тар-ный порядок!!!

- Политов мне не подчиняется, - плачущим голосом начал Вилков.

- Отстаньте, мне с Вами все ясно, - оборвал его Колесников, - кто остается исполнять обязанности командира завтра после убытия Политова?

- Заместитель по вооружению, подполковник Леонов.

- Он тоже живет в казарме?

- Нет, он с женой и двумя детьми живет в квартире, которую занимает по договору. Владелец квартиры бронирует её, пока служит в Германии. Квартира двухкомнатная, но одна комната закрыта. В ней вещи хозяев.

- А когда возвращается владелец квартиры?

- В следующем году.

- Ага, - непроизвольно улыбнулся Колесников, - Значит, через год Леонову либо придется искать новое жилье, либо …

- Так точно…

- Вот что, Вилков, поговорите сегодня вечером с Леоновым.

- По поводу приказа?

- По поводу квартиры! – брови Колесникова сдвинулись. - Завтра с утра жду вашего обстоятельного доклада. Меня интересуют все слабые места, через которые его можно продавить. И помните, что я данных Вам обещаний обратно не беру. Будете работать добросовестно (нет так, как сейчас), в следующем году переедете из казармы в новый дом. Будете работать плохо,  поедете в Забайкалье – незаменимых людей у нас не бывает.

Вилков вышел из кабинета комдива на прямых ногах. Лицо его было покрыто капельками пота. Знает же, сволочь, слабину. И еще издевается! Дом, который дивизия стала строить хозяйственным способом, был единственной возможностью для Вилкова реально получить квартиру в следующем году. До этого дивизии перепадало в год не более 10 квартир при более чем 100 нуждающихся. В этом доме готовилось к сдаче 60 квартир. Понятно, что дивизия получит не более 40 из них, но все же это реальный шанс. Пролететь с жильем никак не входило в планы Вилкова. А ведь по списку очередников ему ничего не светит не только в этом доме, но и в следующем, который неизвестно когда построят, если вообще начнется когда-либо это новое строительство.

Вилков взглянул на часы. До конца рабочего дня еще более часа.

- Скорее в часть, пока Леонов еще там, - бурчал про себя замполит, выдвигаясь к автобусной остановке, - Кстати, он задолжал мне бутылку за стенд, который мои писари сделали ему для класса инструктажа водителей. Надо бы напомнить ему… Осторожно… Между делом.

     

VII

     

Как Вы уже поняли из сказанного выше, когда в полку узнали о новой вариации приказа по поводу солдатского мордобоя, в офицерской среде обстановка стала напоминать фильм о восстании на броненосце «Потемкин». Исполняющий обязанности командира полка Политов приказ этот отказался подписать категорически, а бывший в тот злополучный вечер ответственным в полку заместитель по тылу прямо на обороте приказа написал, что приказ сфальсифицирован и не имеет ничего общего с действительностью. Возмущение переходило в акцию, которую только следовало направить в нужное русло. К тому времени довольная Оля готовилась к очередному свиданию, подкрашивая сладкие после шампанского, конфет и второго поцелуя губки. Я же, убрав в надежное место рукописный оригинал приказа, готовился вечером собрать в своем «высотном рассаднике диссидентов» (как в сердцах назвал однажды командир полка мой склад ВТИ на чердаке) наиболее антикоммунистически настроенных коммунистов. Обстановка на складе располагала к откровенным беседам. Склад был не доступен для прослушивания извне, запирался изнутри, зайти в него случайно (по принципу «шел мимо, дай, думаю, зайду») было невозможно. Мой предшественник майор Альвинскас был хозяйственным человеком. На складе было всё необходимое для автономного жизнеобеспечения: столы, стулья, электрочайник, плитка, нехитрый комплект армейской посуды, солдатская кровать с полным комплектом белья и даже джентльменский набор из шахмат, шашек и нардов. К сожалению, на складе не было водоснабжения, туалета и канализации. Хотя, если бы это присутствовало, склад давно бы  переоборудовали под жильё.

Но для начала необходимо было поговорить с пострадавшим от мордобоя сержантом Солониным, который неожиданно для меня написал бумажку с отказом от претензий к избившему его рядовому Якушеву. Поэтому в обеденный перерыв я выдвинулся в медсанбат, расположенный в 200 метрах от части.

- Приветик, Танечка! – обратился я к дежурной медсестре, той же самой, что дежурила в мой прошлый визит неделю назад. – Я вижу, что Вы здесь работаете одна, причем круглосуточно. Но, видя, что это только идет на пользу Вашей потрясающей внешности, прихожу к выводу, что подобную инициативу давно пора вводить и в нашей части. Хотя бы в отношении женского персонала.

- Все льстите, - улыбнулась Таня, - мы работаем по сменам – два через два. Но за комплимент спасибо. Есть какие-то проблемы?

- Хотелось бы поговорить с Солониным. Надеюсь, он поправляется?

- Да, серьезных повреждений, к счастью, не было. Кстати, главврач вчера распорядился поместить его в отдельную палату, так что теперь за ним у нас особый уход.

- С чего это вдруг? – присвистнул я. - Он же вроде бы не заразный. За что такая честь?

- Ну, не знаю, - смущенно сказала Таня. – К нему вчера много посетителей приходило. Ваш замполит был, потом еще ваш комдив приезжал. Он еще долго с главврачом беседовал. Главврач и распорядился поместить Солонина в отдельную палату. Тем более, больных сейчас немного. Почему бы и нет?

- И правда. Наконец-то мы поворачиваемся лицом к нашим больным. И где же он теперь?

- Последняя дверь справа по коридору.

- Спасибо, Танечка. Вы – сама любезность.

Сделав воздушный поцелуй, я устремился в палату больного.

- Привет, Сергей! Определенно идешь на поправку семимильными шагами. Держи пакет соку. Был только яблочный. Противопоказаний нет?

- Никак нет. – Солонин улыбнулся, поднимаясь с койки. – Только не стоило бы. Здесь кормят лучше, чем в части. Даже уходить не хочется.

- Об уходе пока еще думать рано, тебе врачи еще недельку пребывания здесь отмерили, так что отдыхай. А чего это тебя вдруг отдельно поместили? Храпишь громко?

- Да не знаю я. Мне с ребятами вообще-то лучше было. Тут скучно одному, а ходить свободно в другие палаты не разрешают.

- А как же так получилось, что ты бумагу о снятии претензий с Якушева написал? Неделю назад ты же мне сам говорил про зло, которое должно быть наказано.

Солонин потупился.

- Товарищ майор, Вы только не подумайте, что они меня купили. Замполит мне отпуск на 10 суток пообещал. Вот думал я об этом. Ну, посадят Якушева. Вообще-то ему в тюрьме место, а не в дисбате. Вы просто не знаете всего, что тогда на самом деле было. Он с парой своих дружков тогда долго надо мной издевался. Они меня за руки держали, чтобы я сдачи дать не мог, а он бил. Бил так, чтобы следов не оставалось. Но я в школе борьбой занимался. Вот я изловчился, выкрутился и одному из них руку вывернул на болевой прием. Тот заорал от боли, а Якушев тогда озверел и бросился бить меня изо всей силы с обеих рук. Но промахнулся и в стену рукой попал. Правда, до этого он раз 5 не промахнулся… Он потом ещё мне грозил, что, если я что кому скажу, то бить он меня уже не будет, а впердолит во все дырки, которые на мне найдет.

- Ничего он с тобой не сделает.

- Я знаю, он хоть меня здоровее физически, но он духом слабый. Один на один он со мной не связывается, только в компании с кем-нибудь. А я решил: раз так, то пусть служит. Ему еще почти год служить. У меня есть время с ним поквитаться.

- Сергей, ты нормальный парень из шахтерской семьи. И ты хочешь из-за этого говна испортить свою жизнь? Ведь ваши «квитания» закончатся тем, что, либо ты станешь инвалидом, либо он. Но в любом случае кому-то в этом случае придется сесть. И уже не в дисбат.

- Знаете, товарищ майор, я тоже так думал в начале. Но когда меня замполит, а потом и комдив стали просить Якушева простить, я уже не понял, где правда. Выходит, они с Якушевым заодно?

- Да не совсем так, Сергей. Им Якушев по барабану. Просто из-за вашей драки в статистике полка и дивизии появится лишняя судимость. А начальникам она не нужна – им должности получать, звания и прочее. Из-за неё задержать им могут что-нибудь. Или вообще не дать.

- Так что же, выходит, зря я написал эту бумагу? Но теперь как быть мне? Ведь я обещал, что не буду претензии предъявлять. Если я откажусь от бумаги, значит, я такой же обманщик, как и они?

- Сергей, не надо ни от чего отказываться. Я понял ситуацию с тобой. Я тебя знаю давно и могу тебе доверить одну вещь. Не хочу, чтобы ты был в неведении того, что будет, потому что твоей судьбы это тоже касается.

- Говорите, разговор останется между нами.

- Несмотря на то, что комдив с замполитов уговорили тебя отказаться от своих первоначальных слов, я хочу сделать так, чтобы дело это все равно получило ход. Мы дадим ему ход по другим каналам. Якушев будет наказан по закону. Я просто хотел бы знать: если дело дойдет до суда, хватит ли у тебя мужества рассказать всю правду, как это было на самом деле?

Солонин встал с койки и выпрямился.

- Товарищ майор, Вы сомневаетесь во мне?

- Не сомневаюсь. Просто спрашиваю.

- А Вам самому не страшно плыть против течения? Ведь комдив, наверное, не обрадуется, что Вы пошли против него.

- Не обрадуется однозначно. При первом удобном случае избавится от меня. Постарается набрать компромат, достаточный, чтобы состряпать дело о досрочном увольнении в запас.

Солонин улыбнулся.

- А вот я бы мечтал, чтобы меня досрочно отправили в запас. Надоело уже все это вранье. На шахте люди совсем другие. Не волнуйтесь, товарищ майор. Я Вас не подведу. На следствии и на суде я скажу всю правду, как она была. Если, конечно, до суда дойдет. У меня почему-то сомнения есть, что будет так, как Вы хотите.

- Сережа, если бы этого хотел только я, то и разговора бы не было. И если бы сейчас ты мне сказал, что тебе это не нужно и ничего ты на суде не расскажешь, то смысла бы не было бурю затевать. А буря будет не слабая. Люди устали от вранья и замалчивания истины. Я не пророк. Конечно, нельзя предсказать на 100 процентов, что ситуация будет развиваться так, как мы решили. Но мы сделаем все для этого. Зло должно быть наказано по Закону и справедливости.

     

VIII

     

Вечером того же дня в 19-00 несколько офицеров полка вышли из штаба. Они проживали в разных местах Калининграда. Дорога от части до дома у кого-то из них занимала несколько секунд, а у кого-то более часа. Однако в этот вечер дома они оказались не скоро. Впрочем, они еще об этом не знали. Они вышли из парадного подъезда штаба, прошли по немецкой брусчатке вдоль здания и свернули в другой подъезд. Отсюда можно было попасть в комнаты первого этажа, где склады военного имущества соседствовали с комнатами, в которых жили десяток семей военнослужащих штаба во главе с командиром части и замполитом. Лестница, ведущая выше, была перекрыта сплошной решеткой с закрывающейся на замок калиткой. Таким образом, создавалась видимость того, что секреты части надежно охраняются от неблагонадежных членов семей военнослужащих, которые не могут проникнуть в помещения штаба с черного хода. Именно видимость, так как, во-первых, по большому счету секретов никаких не было, а во-вторых, женам и детям офицеров никакого интереса проникать в штаб с черного хода не было. Они вполне свободно могли пройти в штаб с парадного входа и также свободно выйти оттуда. К тому же черный ход на второй этаж всегда был закрыт изнутри. Поднявшись на третий этаж, теоретически можно было попасть в солдатскую казарму. Но этот вход был наглухо закрыт на висячие замки как снаружи, так и изнутри. Это было неправильно с точки зрения пожарной безопасности, зато солдаты могли уйти в самоволку только через парадный выход мимо дежурного по полку, что несколько ограничивало их социальную активность.

По лестнице можно было подняться еще на один этаж, называемый мансардой. С левой стороны от лестницы на мансарде находился тактический класс – огромное помещение с артиллерийскими тренажерами, в котором при желании мог заниматься весь полк. Он достаточно редко использовался по назначению в силу специфики части. Полк сокращенного состава занимался в основном несением караульной и внутренней службы, а также обслуживанием техники неприкосновенного запаса. В тактическом классе обычно располагался капитан из второго дивизиона – технарь до мозга костей, радиолюбитель. Он постоянно что-то разбирал, паял, собирал, тестировал. Обычно результат ему не нравился, и процесс начинался снова. Тем не менее, за пару лет своей деятельности он привел класс в такое состояние, что командование всегда показывало его проверяющим. Солдат в класс не пускали, чтобы не сломали чего-нибудь. Сложные электронные схемы, созданные в основном бурной фантазией капитана, приводили в священный трепет многочисленных проверяющих. Они не понимали назначение многих элементов, поэтому, бегло взглянув на класс, произносили обычно что-то типа «Да… неплохо… надо бы вот еще лаком во-о-он тот стенд покрыть… Так, а столовую когда нам покажете?»  Сопровождающий сразу же заканчивал экскурсию по тактическому классу и вёл проверяющих в столовую, так как там можно было заработать гораздо больше положительных баллов. Из общей солдатской столовой можно было пройти в незаметную, но уютную комнатку, где для комиссии накрывался обед. В зависимости от статуса комиссии он мог иметь различные категории качества. Для комиссии, осуществляющей текущую проверку, не имеющую каких-либо серьезных последствий, предполагался обычный солдатский обед (по понятным причинам готовившийся отдельно от общего котла), с некоторыми дополнительными добавками в виде фруктов и овощей. Если статус комиссии был достаточно высокий, то столы сервировались по уровню приличного ресторана. Ассортимент блюд и напитков был соответствующий. Если комиссию возглавлял генерал, то его обслуживанием занимался лично комдив. Денег при этом, естественно, не жалели, но никто не платил из своего кармана. Все необходимые средства получались из касс воинских частей к великому неудовольствию начфинов, которые затем долго мучились, чтобы правильно списать истраченные деньги и не иметь бледный вид на последующих финансовых проверках.

Впрочем, это отступление имело отношение к данной истории лишь в той связи, что с чердака можно было попасть в тактический класс. Напротив класса была массивная железная дверь, закрывающаяся на висячий замок, имеющая также внутренний замок с засовом, что в сочетании с мощными стенами 30-х годов превращало помещение, которое она закрывала, в неприступную крепость. Впрочем, крепость эта представляла собой всего лишь прилично оборудованный склад военно-технического имущества, на котором хранились средства химической защиты, противогазы, имитационные и дымовые средства, а также средства регенерации воздуха и разная мелочёвка в виде наиболее дефицитных запчастей и материалов, которые было рискованно держать в автопарке на машинах из-за опасности кражи. Именно этот склад получил название «высотного рассадника диссидентов» и именно сюда направлялись офицеры, поднимающиеся по лестнице.

При словах «рассадник диссидентов» воображение идеологически закаленного коммуниста рисует такую картину: грязная комната, пропитанная дымом. На столе вещает приёмник, настроенный на радио «Свобода», «Голос Америки» или другие «вражьи голоса». На стенах – фотографии обнажённых женщин и «сцен из красивой жизни загнивающих империалистов». Кучка пьяных офицеров режется в карты (естественно, порнографические). Тут же женщины лёгкого поведения оказывают услуги прямо на ящиках с военным имуществом. Когда заканчивается водка, офицеры сливают спирт из склянок полевой лаборатории. Свободные от разврата офицеры клянут последними словами командование, Вооружённые Силы, Советскую власть и строят планы о побеге на Запад. Периодически на складе появляются местные барыги, которые меняют импортную жвачку, сигареты и джинсы на оружие, боеприпасы и промедол из солдатских аптечек.

Вероятно, вам стало смешно. Будете удивляться, но примерно в таком ключе изображали диссидентов в 70-е годы, когда эмиграция в Израиль приняла массовые масштабы.

Но всё-таки перейдем к реальности. Действительная картина склада частично была уже описана в начале предыдущей главы. Так получилось, что незатейливая обстановка склада в действительности не имела принципиального значения. В полку собралось активное ядро, которое облюбовало это помещение, так как в нём действительно можно было собраться во время работы или после неё, слегка расслабиться принесённым с собой спиртным и поговорить «за жизнь». Интеллигенция в то время активно говорила о политике на кухне. У многих офицеров не было своего жилья. Своеобразной кухней для них стал этот «высотный рассадник».

     

IХ

     

- Господа, мы собрались здесь, чтобы обсудить пренеприятнейшее известие, - в классическом стиле начал я.

- Что, уже едет ревизор? – ехидно поддержал тему «главный диссидент» Василий Лазарев (майор, командир дивизиона, в КПСС с 1979 года).

- Пока ещё нет, но всё в наших руках. – Я раскрыл югославскую печатную машинку «de Luxe», которую купил в калининградской комиссионке в 1985 году. В детстве я овладел машинописью и всю сознательную жизнь печатал конспекты через копирку на машинке «Москва», облегчая жизнь не только себе, но еще парочке командиров взводов. В конце концов «Москву» перед моим отъездом из Германии выпросил за «жидкий доллар» такой же фанат печатных конспектов. Но пальцы уже ленились писать от руки, поэтому, приехав в Калининград, я первым делом купил новую машинку и принялся за старое.

Раскрыв кожух, я достал уже отпечатанный с двух сторон листок. Текст на нем был напечатан убористо, через 1 интервал, почти без полей.

- Есть необходимость кому-либо прояснить ситуацию с попыткой командования дивизии скрыть воинское преступление? – спросил я. Установилась тишина, в которой было слышно шуршание мыши где-то среди ящиков.

- Не тяни, - не выдержал Толя Корш (майор, начальник штаба дивизиона, в КПСС с 1981 года). – Ты уже набросал общие тезисы?

- Более чем набросал…

Я начал читать письмо, стараясь при этом следить за лицами собравшихся. По мере чтения в глазах некоторых присутствующих появился огонёк возбуждения. Пара человек оставалась безучастными, еще несколько человек заметно нервничали. Всего на импровизированном собрании присутствовали 9 человек.

- Талантливо завернул, - бросил реплику Валера Уельский (майор, замачальника штаба, в КПСС с 1980 года). – Только… сомневаюсь, что это подействует.

- Однозначно письмо завернут по кругу и в конечном итоге оно попадет к тому, на кого жалуются. В нашем случае – к комдиву, – бросил кто-то.

- Ага, - оживился я, - с резолюцией «Разобраться и наказать». Ребята, я предлагаю для начала высказаться по существу письма. Каждое слово в нём должно бить в цель. Но перед этим хочу сказать, что те из вас, кто поддерживает эту идею, могут поставить в конце письма свою фамилию и расписаться. Буду надеяться, что в течение ближайшего месяца никто не вынесет за пределы этой комнаты всего того, что здесь происходило.

- Вот ты пишешь про комдива. Всё это правильно, - сказал Лазарев, - но, если даже удастся раскачать лодку, он же откажется от всего. Он по закону не может вмешиваться в этот процесс. Это прерогатива полкового командира. Да и где у нас доказательства? Слова к делу не подошьёшь!

- Как сказать, – я достал из внутреннего кармана танкового комбинезона бумажку, любезно сохранённую машинисткой Олей, и развернул её. – Вот и пальчики комдива, вот его правки к проекту приказа, написанному Вилковым. Своей рукой правил, между прочим! Ошибочки поправлял, как грамматические, так и по существу. Вот только «прецеНдент» оставил без внимания. А наше письмо как раз и должно создать прецедент к тому, что у нас нет неприкосновенных личностей, и за свои действия кому-то придется ответить.

Сразу стало тихо, а потом заговорили все сразу. Напряжение нарастало.

- Товарищи, - торжественно произнёс Лазарев, садясь на своего конька, - мы присутствуем на своеобразной «Тайной вечере», после которой каждый из нас имеет шанс быть распятым. Но я считаю, что наша жизнь не будет отдана напрасно. Процесс перестройки необратим, и мы просто обязаны показать всей стране, что в армии служат не только идиоты. В своей брошюре «12 основных постулатов перестройки» я еще 2 года назад писал…

- Вася, дорогой, успокойся, - мне пришлось остановить главного диссидента. В Васе было что-то от академика Сахарова – и тот, и другой раздражали присутствующих. Сахарова захлопывали на съезде. Он заикался, медленно произнося в общем-то правильные слова. Вася был не адекватен к окружающим. Когда он начинал говорить, он уходил в себя и был способен говорить намного дольше, чем его могли слушать. Поэтому он занял твёрдую нишу не понятого окружающими диссидента. Он мог бы стать белой вороной в коллективе, если бы его взгляды не разделяла в той или иной мере добрая половина полка.

Минут 40 мы обсуждали каждое слово в письме. Как оказалось в итоге, все поправки имели чисто косметический характер, не изменяющие общей сути. Когда мы дошли до конца текста, я объявил 10-минутный перерыв, за время которого перепечатал письмо под копирку в его окончательном варианте и подписал оба экземпляра. Моему примеру последовали еще трое.

- Извините, ребята, сказал Сергей Алимов (подполковник, командир дивизиона, в КПСС с 1975 года), - я поддерживаю это на 300 процентов, но подписать не могу. Мне есть, что терять. При 19 годах выслуги есть о чём задуматься. Можно вылететь из армии без пенсии.

- Точно, Сергей, - иронично сказал я, - остальные-то у нас сплошь пенсионеры, которым все до фонаря.

Остальные присутствующие имели выслугу от 10 до 16 лет. Если кто не знает, маленькая справка: офицер, набравший в льготном исчислении выслугу в 20 или более лет, получал право на пенсию. Размер пенсии составлял 50 % от его текущей зарплаты при выслуге 20 лет плюс 3 процента за каждый следующий полный год выслуги, но в сумме не более 75 процентов. Средний размер пенсии офицера в те годы составлял около 200 рублей. Это примерно соответствовало размеру средней зарплаты по стране.

Однако офицер мог вылететь из армии и вообще без пенсии, если к моменту увольнения он не набрал необходимые для этого 20 лет. Тогда он автоматически лишался всех льгот. Оставалась лишь одна – он мог уйти на обычную пенсию не в 60, а в 55 лет. Поэтому, находившимся в «критической зоне» (17-19 лет выслуги) действительно было что терять – в отличие от молодых лейтенантов с их 5-6 годами воинского стажа.

- Теперь я хотел бы выслушать ваши предложения, что нам сделать с этими письмами, - продолжил я. – Просьба шутки типа «Засунуть себе…» временно оставить именно в этих местах.

Мнения присутствующих разделились. Половина присутствующих выступала за то, чтобы отправить это письмо в ЦК КПСС, так как все подписавшие его – коммунисты. Поступали также предложения отправить письма в штаб округа в Ригу, в Министерство Обороны в Москву и даже подключить к этому вопросу иностранных журналистов (кто бы только показал хоть одного из них?). Выслушав всех, я снова взял слово.

- Мое мнение, что в этом вопросе традиционный путь не подходит. Вы думаете, что другие не пишут похожее? И где эти письма в итоге?

- В жопе! – на редкость прямолинейно, но точно выкрикнул кто-то.

- Вот именно! Я предлагаю первый экземпляр письма выслать в адрес газеты «Красная Звезда» - всё-таки это центральная военная газета. И рассматриваемый вопрос – это как раз её компетенция.

- В лучшем случае отпишутся дежурной фразой, - мрачно молвил Алимов. – Скорее всего, перешлют письмо комдиву, а он методично будет поедать всю компанию.

- Тебя-то он не тронет, ты же - сочувствующий инкогнито, - возразил Лазарев. – Товарищи, мы сейчас живём в такое интересное время, когда просто невозможно оставаться безучастным к текущим событиям. 2 года назад я через своих знакомых и незнакомых друзей распространял в Польше свою брошюру…

- «12 постулатов перестройки», - раздражённо прервал его Алимов, - слышали уже 500 раз. Сколько можно? Народ уже устал. Есть разумное решение, я рассматриваю его с известной долей скептицизма, но поддерживаю, хотя и не подписываю. Что со вторым экземпляром?

- Мое предложение: запустить его в работу через пару недель, - сказал я. – На встречу с избирателями приезжает Оболенский. Я хочу встретиться с ним и передать это письмо.

На мгновение снова воцарилась тишина. Оболенский был знаковой фигурой. Он был избран депутатом от Северо-Западного округа, на 1 съезде выставил свою кандидатуру альтернативой Горбачеву и в конечном итоге был избран в Верховный Совет СССР. Правда, в армии его рейтинг был незначительным. Здесь его считали выскочкой и демагогом, делающим себе карьеру дешёвыми приёмами.

- А ведь это мысль! – воскликнул Лазарев. – Если об этом станет известно в Верховном Совете – это бомба! Комдив полетит с должности, как фанера над Парижем! Товарищи, вы знаете, что такое освобождение от должности комдива? Эта штучка посильнее Гёте, как говорил Карл Маркс!

- Он этого не говорил, - поправил я. – Так как насчет Оболенского?

- Вот это мне нравится гораздо больше, - вставил вдруг Алимов. – Это может сработать. Я даже начинаю жалеть, что не подписал это письмо.

- Ручку дать? – ехидно спросил я.

- У меня есть, - отмахнулся Алимов, - Миша, твои приколы, конечно, к месту. Но, когда у тебя будет выслуга 19 лет, я на тебя посмотрю.

- Ты и вправду считаешь, что у меня есть шанс дожить до пенсии? – искренне удивился я. – Мужики, за это непременно нужно выпить. Считаю на этом официальную часть завершенной. Предлагаю вместо клятвы на крови поднять по 50 граммов огненной воды. Лазарева назначаю официанткой!

     

Х

    

Настроение Колесникова сегодня наконец-то улучшилось. После доверительной и приватной беседы зам. командира по вооружению Леонов злополучный приказ о мордобое подписал. Формально теперь вопрос закрыт. Любая комиссия не найдёт в этом случае ничего криминального.

- И стоило ли вообще так давить? – спросил у себя комдив. И сам себе ответил: – да, стоило.

У него через пару недель выходил срок, по истечении которого можно направлять документы в Москву на присвоение генеральского звания. Колесников знал, что любое ЧП во вверенной ему дивизии может служить основанием, чтобы документы временно придержали. Придержат раз, другой, третий, а потом и вообще поставят жирный вопрос: а соответствует ли этот полковник занимаемой должности, если у него в дивизии сплошные преступления? Преступлений и вправду хватало. Противотанковый диссидентский полк на фоне других полков выглядел превосходно. В других частях преступлений было больше – откровенная уголовщина, которую ничем не скроешь. А противотанковый полк последние 1,5 года вообще чистеньким ходил. Начхим, хоть и порядочная язва, но дела дознавателя вёл отменно. Два дела развалил, как толковый адвокат. И чего он в этот раз упёрся, как баран? Ведь стоит первым на очереди на квартиру. И что толку от этой очереди? В ней можно стоять первым до пенсии. А до пенсии ему еще служить и служить. Вот в следующем году будем дом сдавать…

При этой мысли по телу комдива пошла сладкая истома. Под это мероприятие можно озолотиться. Во всяком случае, денег на перевод в Москву, на престижную должность в Министерстве Обороны, должно хватить. А уж местные плебеи получат по заслугам. Если посчитать, то квартир-то полкам останется не так уж и много. Трехкомнатных – штук 15, не больше. И все уже сейчас поделены. А всяким остро нуждающимся… Для них останется штук 15 однокомнатных. И ведь с парой детей в них поедут, да еще и спасибо скажут. Всё лучше, чем в общаге жить или за деньги в частном секторе снимать. Хотя кто-то может и волну поднять. Ну, на них у меня тоже кое-что найдётся.

Комдив нахмурился. Эти диссиденты его определённо раздражали. Ведь умные же в целом люди – не то, что эти прилипалы типа Вилкова. Притянуть бы к себе кого-нибудь. Квартирку, может, тому же Лазареву предложить? После Польши, наверное, никак отойти не может. Там – все удобства, цивилизация. Здесь – комнатка в казарме на троих между складами и часовые очереди за колбасой. А что? Вдруг клюнет? Работа ему найдется!

- Дежурный! – комдив прильнул к селектору. – Свяжитесь срочно с противотанковым полком. Передайте, чтобы майор Лазарев прибыл ко мне через 30 минут. Впрочем, отставить! Через 2 часа. Я еще не обедал.

Через пару часов подобревший комдив в своем кабинете выслушивал доклад Лазарева о прибытии. На лице Лазарева было легкое недоумение, переходящее в беспокойство.

 «Неужели уже настучали про вчерашнюю сходку? – эта мысль уже 2 часа не давала ему покоя. – Если так, то кому же вообще можно доверять?»

- Товарищ Лазарев, я сегодня с утра долго думал о Вас, - начал комдив и сделал паузу, глядя Лазареву прямо в глаза.

Василию вдруг всё стало глубоко по барабану. Колесников всё знает? Тем лучше! Сейчас он начнёт сначала уговаривать, затем угрожать. Знать бы ту сволочь, которая уже успела обо всём настучать.

- Как я понял, товарищ полковник, вам уже обо всем известно. Скажу сразу, что моя позиция в этом вопросе неизменна. Если Вы хотите меня переубедить, то это бесполезно. Я считаю, что неуставные отношения нельзя замалчивать, так как в противном случае через пару месяцев солдаты начнут выяснять отношения на автоматах…

- Василий, мне известна Ваша позиция еще по докладам из Политотдела Северной группы войск, - слегка нахмурился комдив. – Но сколько можно лезть напролом и пытаться пробивать стену лбом? Хватит об этом. Тем более, дело закрыто. Я вообще с Вами хотел побеседовать о другом. В частности, о перспективе Вашего карьерного роста. Скажите честно, Вы бы хотели стать командиром полка?

Для Василия этот вопрос прозвучал настолько нелепо, что он не выдержал и прыснул от смеха.

- Вы это серьёзно?

- Более чем. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

- А о чём тогда мечтать генералу?

- Василий, не надо ёрничать, Вам это не идёт. Вы же знаете, что Ткаченко оформляет документы на перевод на Украину. Военкомом ему стать захотелось, видите ли. И это после командира полка! Добровольное понижение в должности. Я понимаю, если бы речь шла о переводе в Москву. Так нет – какой-то Николаев.

- И что же? Он там родился…

- К тому же двое командиров артиллерийских полков скоро уйдут на пенсию. Надо подумать о замене.

 «Не настучали, - отлегло от сердца у Лазарева, - во всяком случае, пока. Но что он хочет всё-таки?»

- Так как, Василий? Я понимаю, что Вы ещё молоды. Но Гайдар уже в 18 лет командовал полком. А я присматриваюсь к Вам. Молод, горяч, мысли какие-то глупые. Но вы уже командир дивизиона. А с этой должности  вполне можно прыгнуть через ступеньку начальника штаба полка. Конечно, если найдётся человек, который Вам поможет и поддержит.

- И этот человек, конечно, Вы?

- А что, есть возражения? Не надо смотреть меня, как на врага, Василий, нам с Вами надо выводить полк из кризиса. У Вас авторитет среди офицеров. Вы молоды, перспективны. Да и семья Вам спасибо скажет – не век же ей в казарме жить.

- Мягко стелете, товарищ полковник. А если я скажу, что согласен?

- Тогда можете рассчитывать на мою дружбу и поддержку. Но дружбу со мной еще придётся заслужить.

- И что это означает?

- А это означает, что Вам придётся пересмотреть свои взгляды и стать таким, каким я хотел бы Вас видеть. Абсолютная преданность, никаких секретов от меня. Вы должны стать моими глазами, ушами, руками и языком.

- Вы хотите сделать меня стукачом? – с негодованием в голосе спросил Лазарев.

- Фу, зачем Вы так! Этого добра у меня хватает и без Вас. В действительности есть одно очень серьезное задание для настоящего мужчины. И, если Вы себя считаете таковым, то жду Вашего решения.

- Я не готов ответить, - сказал Лазарев. Всё это на самом деле выглядело неожиданно. – Мне нужно подумать.

- Подумайте, Василий, - сделал дежурную улыбку комдив. – Надеюсь, пару дней Вам хватит. Выполните задание – считайте, что моё отношение к Вам изменилось, и я уже рассматриваю Вас как будущего командира полка.

- Какое задание?

- Через пару дней узнаете. Если, конечно, захотите сотрудничать. Сожалею, но не смею Вас больше задерживать.

После ухода Лазарева комдив довольно потер руки. Кажется, согласится! Сейчас этот интеллектуальный демократ начнёт думать, метаться. Для него самое страшное преступление стать стукачом. На это он никогда не согласится. Но мне от него это и не нужно. Он пока еще не знает, что ему предстоит! Пусть помучается!

Комдив вызвал адъютанта.

- Я поехал на важную встречу, – сказал он, - вот телефон в Риге. Свяжитесь по армейскому каналу. Позовите к телефону Николая Ивановича. Сообщите, что Колесников свяжется с ним по этому же телефону послезавтра в 21 час.

    

ХI

     

- Ты дверь закрыл? – Василий был встревожен, как никогда.

Четверка отъявленных диссидентов, подписавших письмо, собралась на складе. Василий настоял, чтобы больше никого не было.

- У меня создалось впечатление, что нас заложили тем же вечером. Возможно, что письмо перехватили ещё по пути в Москву.

- Слушай, не те времена. Сейчас не 37-й год. Впрочем, скоро мы запустим второе письмо. Одно из двух писем определенно сработает.

- Не те времена? А ты знаешь, что он предложил мне сегодня?

Василий никому не рассказал о предыдущем разговоре с комдивом. Впрочем, в полку никто об этом и не мог знать. Когда оперативный дежурный передавал распоряжение о вызове на ковёр Лазарева, тот случайно оказался в комнате дежурного по части. Дежурного в тот момент на месте не было. Василий принял вызов и убыл, никого не известив. После разговора с комдивом он двое суток ходил несколько рассеянный. Повторный разговор состоялся через два дня. Но в этом разговоре произошло что-то, заставившее Лазарева броситься к нам.

- Ребята, он поначалу меня заинтриговал. Психолог, мать его, знает, чем зацепить. Должность, квартира. А что я теряю? Ведь можно имитировать лояльность…

- Ну, да, - прокомментировал я, - днём против комдива с его холуями борешься, а вечером в кабаке закладываешь ему всех близких.

- Ты считаешь меня предателем? – взвился Лазарев.

- Уже не считаю. Так что всё-таки произошло?

- Он начал мелкими наводками выяснять, насколько я компетентен в вопросах вооружения…

- Это что, проверка на профессиональную пригодность? – прыснул я. – Зачёт сдавал? А галстук-то несвежий, однако. Неужели не сделал замечания?

- Хватит хохмить – это уже не смешно. Он начал вспоминать 37-й год, наших резидентов за границей. Либо он меня проверял на вшивость, либо затевается что-то ужасное…

- В смысле?

- У меня создалось ощущение, что готовится убийство какой-то шишки. Он начал говорить, что есть секретное решение ЦК КПСС о физическом уничтожении тех, кто ведёт страну к развалу. И для этого будут привлечены наиболее сознательные офицеры. Но всё это в перспективе. А пока он захотел, чтобы я начал вести пропаганду в полку именно в этом духе.

- То есть?

- То есть пересмотреть свои взгляды и ради своего же блага совершить переворот в ваших умах. В смысле ненавязчиво проводить его идеи, а обо всех, кто не поддается воздействию, докладывать ему.

- И что ты ему сказал?

- Да послал его в жопу! Он взбесился, заорал, что с предателями разберутся теми же средствами. Я тоже выдал всё, что о нём думаю.

- Думал ты, конечно, в рамках «12 постулатов перестройки»…

- Наверное. В итоге он меня выгнал и сказал, чтобы я больше не попадался ему на глаза, а лучше сразу начинал готовиться к увольнению.

             - Круто! Вообще-то, чтобы Колесников так сорвался, должно было произойти что-то действительно необычное. Но ничего, Вася, хоть ты и завалил проверку на вшивость, но страна тебя не забудет, а о твоей будущей вдове мы начнём заботиться с сегодняшнего дня.

- Козлы! Вам бы только смеяться.

- Да уж. Тем и живы.

     

ХII

 

Через пару недель, как и предполагалось, в Калининград на встречу с избирателями приехал  Оболенский. Встреча была назначена в 18-30 в летнем театре парка культуры и отдыха. Прихватив второй экземпляр письма, запечатанный в обычный конверт, я выдвинулся туда.

Я ожидал, что в будний день в парк подтянется в лучшем случае человек 30, однако действительность опровергла мои ожидания. К моему приходу летняя эстрада была переполнена. Люди стояли в проходах и на подступах к эстраде. К счастью, отсутствовали непременные атрибуты выступления поп-идолов – заградительные кордоны из милиции и военных, что давало шанс подойти к депутату.

Оболенский, поздоровавшись с парочкой доверенных лиц, поднялся на эстраду и встал к микрофону. В течение получаса он рассказывал о своей программе и событиях, произошедших на съезде. Затем начались вопросы. Дискуссия протекала несколько вяло, пока к микрофону в толпе не подошел приверженец коммунистов – ветеран лет 70.

- Вы ввергаете страну в пучину, способствуете развалу страны. Таких негодяев, как Вы, в войну объявляли провокаторами и расстреливали без суда и следствия…

Толпа, в основном состоявшая из демократически настроенных людей, забурлила. Десяток человек бросились оттаскивать ветерана от микрофона. Но его точку зрения разделили еще несколько человек. У микрофона завязалась потасовка, плавно переходящая в мордобой.

- Господа, товарищи, - Оболенский пытался успокоить толпу, - не надо уподобляться народным депутатам. Вы же сами, наверное, видели, как они не дают слова сказать тем, что пока в меньшинстве. Будьте выше этого. Кстати, наш уважаемый оппонент сам признался, что представители этой партии в войну расстреливали людей без суда и следствия. В этом коммунисты ничем не отличались от фашистов. Я со своей сторону заявляю Вам, что мы не допустим возвращения страны к тоталитаризму. Начавшиеся демократические перемены необратимы! Фашизм не пройдет!

Слова его возымели действие. Народ постепенно успокоился. Дискуссия продолжалась. Я искал момента, когда можно будет подойти к Оболенскому, но возможности пока не предоставлялось. Перед эстрадой толпились желающие пообщаться с народным избранником, которые создавали непреодолимый заслон. К тому же эстрада была на полтора метра выше зала, поэтому подняться на неё с фронта было невозможно, а единственный проход на эстраду с тыла охранял милиционер.

Я посчитал, что Оболенского имеет смысл перехватить после окончания встречи. Обычно всегда запоминаются последние разговоры, а сейчас его атакуют все подряд. Я заметил, что депутата привезла служебная «Волга», которая ждала его на стоянке, примерно в 40 метрах от входа в парк. От эстрады до входа в парк проходила дорожка, по которой идти было не больше минуты. Поймать депутата на этой дорожке, кратко переговорить по ходу и передать ему конверт с письмом – пожалуй, это был единственный шанс.

Спустя час активность пришедших стала убывать, некоторые потянулись на выход. Оболенский тоже прилично устал. Почувствовав это, я стал пробираться к выходу.

- Большое спасибо за поддержку, - разносилось из динамиков за моей спиной. Вечером я уезжаю в Вильнюс, затем в Ригу и Таллин. За эту неделю я постараюсь посетить как можно больше городов Северо-Западного избирательного округа. Ваши наказы я обязательно рассмотрю. То, что от меня зависит, обязательно будет сделано.

Заняв место на выходе из парка, я быстро осмотрелся. Служебная «Волга» стояла на своем месте. Водитель сидел за рулём и откровенно скучал. Пару раз мимо входа прокатился какой-то парень на лёгком мотоцикле в дорогом шлеме, из-за которого не было видно его лица. Я подумал, что шлем как-то не вяжется с моделью мотоцикла. В таких шлемах обычно ездили любители скоростной езды, но их мотоциклы были намного мощнее.

- Каждый выпендривается, как может, - подумал я и увидел Оболенского. Тот тщетно пытался освободиться от толпы желающих высказать что-то своё. Пожелания, просьбы решить что-то личное (как правило, коммунальные вопросы). В общем, обычная ситуация. Оболенский еще минут 5 переговаривался с избирателями.

- Ну, всё, товарищи. Извините, но мне уже давно пора ехать.

Дежурный милиционер оттеснил наиболее активных избирателей и освободил узкую тропинку, отделенную от парка кустарником, для Оболенского.

Я понял, что нельзя терять ни секунды, и двинулся навстречу депутату.

- Александр Митрофанович, - сказал я, когда поравнялся с Оболенским, - извините, что отвлекаю Вас, хотя вижу, что Вы уже порядком устали. Я офицер. Понимаю, что в армии голоса Вам отдали сравнительно немного избирателей. Тем не менее, дело, которое привело меня и моих товарищей к Вам, очень важное. Я надеюсь, что Вы поможете его разрешить.

Оболенский поднял на меня усталые глаза.

- Вы понимаете, что невозможно охватить всё на свете? Меня два часа кряду мучили избиратели. И у всех неразрешённые проблемы. Вы хотите, чтобы я реформировал армию?

- Нет, вопрос гораздо проще…

- Ну, вот видите! А простой вопрос и на месте решить можно.

Оболенский уверенно зашагал на выход. Я понял, что дело срывается, но упорно шёл следом, пытаясь в двух словах объяснить суть дела. По реакции Оболенского я понимал, что он уже ушёл в себя и отвечает мне чисто автоматически, не понимая сказанного мною. Мы вышли из ворот парка.

- Я сомневаюсь, что Ваш вопрос решит политотдел, но есть же и другие каналы. Если вы чувствуете свою правоту, боритесь за неё. Удачи! – Оболенский развернулся в сторону машины, водитель которой уже завёл двигатель и готовился подъехать к выходу.

Внезапно всё тот же мотоциклист в непрозрачном шлеме показался из-за поворота и на приличной скорости проехал мимо нас, бросив нам под ноги полиэтиленовый пакет. Из пакета раздалось угрожающее шипение. Оболенский застыл, как вкопанный.

- Назад! – я схватил остолбеневшего депутата за плечи и резко потянул за кирпичную арку входа. Спустя секунду прогремел взрыв. Я выглянул из-за арки. Уши заложило, слегка кружилась голова – я успел откинуть Оболенского в безопасную зону, а сам попал в зону ударной волны, слегка зацепившей меня.

- Что это было? – растерянно спросил Оболенский.

- Точно не знаю, но, кажется, кого-то из нас хотели убить.

Скрипнули тормоза подъехавшей служебной «Волги», которая в момент взрыва находилась на стоянке и не пострадала.

- Садитесь в машину, - бросил мне Оболенский.

Через пару секунд мы уже сидели на заднем сиденье. Водитель нажал на газ, и «Волга» рванулась с места.

- Быстрее, - попросил водителя депутат, - пусть думают, что нас уже нет. Если остановит милиция или ГАИ, скажите, что ничего не видели. Как Вы себя чувствуете? – он обратился ко мне.

- Нормально, - сказал я. – Куда Вы сейчас едете?

- В Вильнюс. Вас подвезти?

- Нет, спасибо. У центральной площади наши пути расходятся. Я выйду там.

- Я обязан Вам жизнью…

- Не стоит благодарности. Скорее всего, это был акт устрашения. Кажется, на месте взрыва даже не было разрушений. Чистое хулиганство.

- А что всё-таки с Вашим делом, которое Вы хотели решить?

Я достал слегка смятый пакет.

- Прочитайте, пожалуйста, содержимое этого письма, когда у Вас будет время. Там всё понятно изложено. Авторам письма, естественно, грозят репрессии, но мы этого не боимся. Будет обидно, если всё это спрячут под сукно и расправятся с нами по-тихому. Был бы Вам благодарен, если бы Вы проконтролировали результат нашего обращения. Желаю Вам счастливого пути. Остановите у перекрестка, пожалуйста.

Оболенский пожал мне руку.

- Сегодня же прочитаю. Удачи Вам.

Я выскочил из машины на трамвайной остановке и пересел в трамвай. Машина Оболенского умчалась прямо. Проехав метров 100, я увидел, как навстречу с сиреной и «мигалкой» пролетела милицейская машина, направлявшаяся в сторону парка.

 

XIII

     

Ну, наконец-то! После ухода из кабинета офицера, ответственного за проведение операции, Колесников слегка расслабился. Дело прошло успешно. Если у кого-то по предыдущей главе создалось впечатление, что суть дела, порученного полковнику, состояла в устранении народного депутата, то он будет глубоко разочарован. Колесников не играл в подобные игры. По результатам такого дела можно запросто сесть за решетку, а то и вовсе получить пулю от другого киллера. У полковника была четко определенная стратегическая задача в виде карьерного роста, и он последовательно достигал намеченных результатов. Правда, выполнение задачи требовало материальных вложений – и не маленьких. Поэтому всё чаще ему приходилось идти на сделку с совестью, что, в общем-то, было довольно просто, так как последней в принципе уже давно не существовало. Эта операция принесла полковнику достаточно большой доход и прошла без осложнений. Колесников не рисковал, поэтому предпочитал половину дохода передавать разным нужным людям, от действий или бездействия которых зависела в конечном итоге его судьба. Что же касается народного депутата, то случай, произошедший в парке, никем не был зафиксирован. Вызова милиции в парк не было вообще. Более того, никто из многочисленных зрителей даже не понял, что произошло. Точнее, взрыв, напоминающий громкий хлопок, слышали многие, но, выйдя из парка, никто не обнаружил ничего необычного. Никаких повреждений у арки не было, если не считать отвалившуюся в двух местах штукатурку. Такими хлопками, даже очень громкими, наших избирателей не запугаешь. Через пару минут никто уже и не помнил об этом странном явлении. Событие это осталось загадочным прежде всего для меня. Скорее всего, депутата хотели просто припугнуть. Избирательная компания тогда проходила достаточно нервно. Конкуренцию Оболенскому на выборах составляли несколько человек, из которых выделялся генерал-полковник. В первом туре никто не набрал более 50 процентов голосов, во втором туре у Оболенского было 48 %, а у генерала – 41 %. Назначили новые выборы. Генерал снял свою кандидатуру, Оболенский оставил. Набрали новых кандидатов. Первый тур – опять большинства нет ни у кого. У Оболенского больше 40 %, у остальных – значительно меньше. Второй тур повторных выборов состоялся за 3 дня до съезда. Результаты его не опубликовали. В этом не было смысла. В первые часы съезда избиратели увидели Оболенского, предлагающего свою кандидатуру на выборах президента альтернативой Горбачеву. Возможно, такая активная позиция стала кого-то раздражать, и его решили припугнуть. Не исключена и версия о банальном хулиганстве, так как подобные случаи бывали и раньше, а уж позднее и говорить нечего. Версию, что припугнуть хотели не Оболенского, а меня, я не рассматривал изначально, так как мотоциклист пару раз проезжал мимо меня, когда я был один, и не предпринимал никаких мер. Да и не то это было место, где меня следовало бы ловить.

По истечении недели после передачи письма я убедился, что состав «тайной вечери» был выбран правильно. Утечки информации в штаб дивизии не произошло. Колесников расслабился и ушел в отпуск. Дело о мордобое затихло. Сержант Солонин и рядовой Якушев подлечились и почти одновременно появились в части. Сержанту предоставили обещанный отпуск. Якушев временно притих. Он был не настолько глуп, чтобы продолжать издеваться над молодыми сослуживцами. К тому же в ближайшее время у него не было такой возможности, так как по приказу комдива ему было объявлено 10 суток ареста, и сразу же после возвращения из санчасти он был отправлен на гауптвахту. Из отпуска вернулся командир полка Ткаченко. Вечером того же дня я зашел к нему в кабинет.

- Разрешите, товарищ полковник?

- Заходи. Чем порадуешь?

В последнее время наши отношения с командиром улучшились. Он недолюбливал моего предшественника и почему-то считал всех начхимов бездельниками и лентяями. В этой связи он повесил на эту должность массу дополнительных обязанностей, ряд которых здорово напрягал. Например, исполнять в мирное время обязанности начальника инженерной службы. Эта нештатная должность отнимала больше времени и сил, чем та, за которую я получал зарплату майора. И большая часть так называемых синяков и шишек – за неё же. Мои попытки выяснить правомерность такой нагрузки и предложения увеличить в этой связи денежное довольствие вызвали резко негативную реакцию командира. Не удивительно. Приказа, которым закреплялась такая нагрузка, не существовало, так как он был не правомерен. В принципе, устное распоряжение можно было бы игнорировать, но в других полках был заведен такой же порядок. В конце концов, я смирился с этим и договорился с командиром, чтобы мне по первому требованию (хоть каждый день) выделяли на первую половину дня 2 солдат для работ по обслуживанию техники. Почти всегда мне выделяли одних и тех же – не самых добросовестных, естественно, зато уже через месяц у меня с ними сложились вполне доверительные отношения. На служебном «Уазике» командира сломалась коробка передач. Правда, об этом почти никто не узнал. Зато от своих солдатиков мне стало известно, что водитель командира ночью с помощью товарищей оттянул ворота, проник с крыши в боксы с инженерной техникой и поменял коробку передач на «Уазике» - дорожном искателе мин, стоящем в НЗ. Причем после замены коробки он подкрасил её той же краской, которой были покрашены остальные части, так что подмена была незаметна. В то же день я заступил на дежурство и вечером вызвал к себе водителя командира. Тот не стал отпираться и сразу признался, что заменить коробку передач ему приказал командир. Утром после развода я заявил командиру, что ответственность за инженерную технику я снимаю с себя и возлагаю на него. Вероятно, я был настолько убедительно разгневан, что командир извинился за содеянное, пообещал вернуть коробку на свое место и попросил никому не рассказывать об этом случае. Я пообещал, но через пару дней в штабе дивизии об этом все равно узнали. Командир получил серьезный нагоняй, вернул коробку передач, но на меня обиделся. Но с тех пор прошло более года. Командир перестал недолюбливать начхимов, а после пары удачно проведенных мною дознаний и вовсе зауважал. Он никогда не был высокомерным и позволял в приватных беседах вступать с ним в дискуссии, в ходе которых временами пересматривал свою точку зрения на тот или иной вопрос. Выйдя из отпуска, он сразу узнал о том, как повернулось дело с мордобоем и, хотя прекращение дела было ему на руку, этому вовсе не обрадовался.

Я вкратце рассказал о ходе расследования. Естественно, ни слова о «Тайней вечере» и письмах в «Красную звезду». Зато проинформировал о своем диалоге с комдивом.

- Неужели так и назвал? – мгновенно вскипел командир, услышав из моих уст фразу «Порядочный мудак», которой комдив охарактеризовал Ткаченко. – Ну, это ему даром не пройдет. Я не позволю себя оскорблять даже в приватных беседах.

- Успокойтесь, он же все равно не подтвердит того, что он это говорил. Я бы посоветовал Вам другое. По ходу дела о мордобое.

- А что такое?

- У меня есть ПРЕДЧУВСТВИЕ, что вопрос с этим делом не закрыт. Просто, если оно вновь начнет раскручиваться, то Вам придется отвечать на многие неприятные вопросы.

- Ни на какие вопросы я отвечать не буду. Я принял решение о возбуждении уголовного дела и убыл в отпуск. Если в мое отсутствие комдив отменяет мое решение, проводит новое дознание и по его результатам дело решено не возбуждать – это уже не мои проблемы.

- Не мне Вас учить, что все проблемы полка – это головная боль его командира, но согласен с Вами на все 100. Если Вы именно так и сформулируете свою позицию, то неприятностей, наверное, удастся избежать.

- Ты что-то темнишь… - командир нахмурился. – Какие еще неприятности и от кого? Давай, признавайся, от кого и чего мне ждать.

- Да если бы я знал… Тоже мне пророка нашли… Смотрели мультик «Пиф-паф-ой-ой-ой»? – спросил я, переводя тему и пропел строчку из оперы: «Предчувствия его не обманули!».

- Глумиться, что ли, пришел? – командир начал серчать, и я понял, что пора уходить. – Конкретно можешь что-нибудь сказать?

- Пока не могу, но как только – так сразу. Узнаете больше, чем знаю сам. Разрешите идти?

- Ладно, иди, предчувствуй дальше… У меня тоже появляется предчувствие, что неплохо бы тебя 13-й зарплаты лишить…

     

XIV

     

Спустя несколько дней я готовился к очередному дежурству. Дежурными по полку ходили начальники служб, командиры дивизионов и начальники штабов, но нагрузка была неравномерная – кому-то доставалось в месяц пара дежурств, кому-то больше. Я, например, дежурил раз в 6 дней. Командиру дивизиона Лазареву доставалось примерно столько же – а как иначе бороться с диссидентами? Поэтому частенько мы сменяли на дежурстве друг друга.

- Слыхал, что было после обеда? - Вася оживленно блестел глазами и готовился разразиться монологом на полчаса. – Приезжали из прокуратуры и калининградский собкор «Красной звезды» - моряк, капитан 2 ранга. Со мной беседовали, еще с парой человек, тебя спрашивали. Я сказал, что будешь вечером. Хотели командира поиметь, а он отъехал как раз. Оставили для него телефончик для связи и приглашение в прокуратуру.

- И что дальше?

- Он приехал, позвонил, собрался и уехал туда. Сказал, что будет вечером и чтобы мы ждали его.

- Сухари с собой не взял?

- Ага-а-а-а

Вася заржал. С командиром они были просто на ножах. Их перепалки начались с партийных собраний, потом постепенно перетекли на служебные совещания и на общие построения. Апофеозом стал случай, когда на утреннем построении командир, отведя офицеров, не выдержал очередной Васиной реплики и при всех обозвал его идиотом. На что Вася возбудился до предыстеричного состояния и открыто послал его на 3 известные буквы, причем трижды, чтобы услышали даже те, кто спал в строю. Этого командир снести не мог и в тот же день написал заявление в суд чести старших офицеров. Комдив этого только и ждал. Через пару дней спешно собранная партийная комиссия при политотделе выносит решение об исключении Василия из КПСС. Еще через день суд чести, обычно выносивший сравнительно мягкие взыскания офицерам за серьезные проколы, выносит решение – ходатайствовать перед командованием округа об увольнении Лазарева из армии за дискредитацию офицерского звания. Короче говоря, машина репрессий пришла в движение, и останавливаться не собиралась. Впрочем, акция протеста с письмами, кажется, получила шанс если не остановить репрессии, то хотя бы приостановить их на какое-то время.

- И ведь прикинь, - никак не мог остановиться Василий, - все же подействовало! Что-то теперь будет!

- Будет, будет… Шашлык из тебя будет!

Я собирался узнать подробности у Василия, но тут открылись ворота, и в полк въехал «Уазик» командира. Обычно неторопливый, командир резко промелькнул мимо дежурки и поднялся к себе в кабинет. Ни слова не говоря, мы встали и пошли к нему с докладом о смене дежурства.

- Вот! Вот они оба! – театрально повернулся командир и отвесил поклон, как будто только что звучали овации. – Огромнейшее спасибо! Об этом я мечтал всю жизнь! Только что в прокуратуре я получил столько ебуков, сколько не получал за последние 10 лет жизни.

- Ну, я же предупреждал… - буркнул я.

- Предупреждал он! Предчувственник великий, Чумак с Кашпировским под руководством Джуны. Что мне от твоих предупреждений! Вам бы только свои диссидентские игрища устраивать, а меня потом имеют со всех сторон. Что, нельзя было сказать МНЕ про письмо в «Красную звезду»? Только МНЕ, никому больше! Мне, мне и еще раз мне!

У командира началась истерика. Еще минут 5 он орал, теряя нить своей мысли, но потом так же внезапно успокоился.

- Что притихли? Думаете, только меня можно иметь? Я, как образцовый командир, вставлю каждому из вас в тройном размере. Гланды проглотите!

От неожиданности мы рассмеялись. Командир, представив себе картину подобной групповухи, заржал сам. Еще пару минут в кабинете стоял групповой гомерический хохот.

- Ладно, - успокоившись, проговорил Ткаченко, - в принципе, всё вы сделали правильно. С неуставными отношениями нужно бороться. А если нам не дают это делать свыше, то пусть и отвечают. Мне уже в этом полку точно теперь  ничего не светит, кроме увольнения на пенсию. А что вы хотели, когда пришли сюда?

- Доложить о смене дежурства…

- А… Ну, меняйтесь. Михаил, после смены послезавтра с утра в прокуратуру. Пора тебе уже привыкать к запаху следственного изолятора… Шучу.

     

XV

     

Через пару дней я по ироничному совету командира сидел в прокуратуре и «принюхивался к запахам СИЗО». Правда, никаких специфических запахов там не было, тем более что прокуратура и СИЗО – это совершенно разные вещи. Молодой полковник в красных погонах оказался прокурором Калининградского гарнизона. Он приехал совсем недавно, поэтому не успел обрасти сомнительными связями. Это давало надежду на то, что дело все же будет доведено до конца. Надежда усиливалась еще и тем, что накануне рядовой Якушев был арестован прямо в части во время занятий и помещен в следственный изолятор. Однако он успел сообщить об этом своим родным, и уже на следующий день в Калининград прилетел его старший брат, работающий по иронии судьбы  следователем прокуратуры. Дальше события развивались динамично. Брат Якушева сходу предложил молодому лейтенанту (следователю военной прокуратуры, которому поручили вести дело) взятку в 10 тысяч рублей. По тем временам это была стоимость новеньких «Жигулей». Лейтенант, может быть, и рад бы был повысить свое благосостояние, но дело получило широкую огласку, о нем знали в Москве, «Красная звезда» уже взяла его на контроль. Поэтому взятка была с негодованием отвергнута. Тогда брат Якушева перешел к другой тактике. На квартире лейтенанта стали раздаваться телефонные звонки с угрозами в адрес его семьи. Однако это тоже не сломило ни в чем не повинного лейтенанта. Якушев-младший по-прежнему находился в следственном изоляторе и готовился к суду военного трибунала, имея перспективу получить до 10 лет лишения свободы. Но все это в будущем, а сейчас я сидел в кабинете прокурора и выслушивал его нотации. Поначалу прокурор начал, как и предсказывал Ткаченко, обвинять меня в халатности при проведении дознания, но, узнав, как это происходило в действительности, перешел на деловой тон.

- Вот вам бумага. Изложите все подробно, в деталях. Надеюсь, часа вам хватит?

- Конечно.

- Вот и прекрасно. Садитесь в приемной и пишите, а я пока займусь делами.

Я написал объяснительную записку, исписав при этом несколько листов. Между делом, указал о встрече с депутатом Оболенским и о том, что он согласился взять это дело под свой контроль. Войдя в кабинет, я передал бумаги прокурору.

- Садитесь…

Прокурор взял бумаги и начал читать. Первый листочек он прочитал бегло, второй стал читать более внимательно. Когда дошел до строк про Оболенского, остановился, перечитал абзац еще раз, потом листок в целом, потом начал читать объяснительную с самого начала, очень медленно и внимательно. Было видно, что фраза про Оболенского и Верховный Совет СССР совсем не вписывалась в канву его предполагаемых действий, и, читая бумаги, он что-то обдумывает и, возможно, меняет это ЧТО-ТО в своих предполагаемых решениях. Минут через 5 полковник вытер капельки пота с лица и посмотрел на меня.

- В принципе, все изложено достаточно подробно и понятно. У меня к Вам есть такой вопрос: всё, что Вы написали – достаточно серьёзно. Сказав «А», придется говорить и «Б». А сопротивление может быть колоссальным. Вы готовы идти до конца?

- А у меня есть выбор?

- Выбор есть всегда. Вам предложат отказаться от своих слов взамен на материальные блага. Квартира у Вас есть?

- Нет.

- Вот видите… А если предложат?

- Если бы я думал этими категориями, я бы не стал затевать подобное дело. Или Вы считаете, что, проделав такую работу, я смогу безболезненно отступить без последующих репрессий?

- Вот это, скорее всего, уже невозможно и хорошо, что Вы это понимаете. К сожалению, я уже сталкивался неоднократно с тем, что сначала люди дают одни показания, а на суде отказываются ото всего. В итоге дело разваливается, и прокуратура оказывается в дураках. А насчет сопротивления – Вы еще сами убедитесь в этом. Нам пришлось поместить Якушева в следственный изолятор. Возможно, этим мы снимем давление на солдат, которые были  свидетелями избиения. Хотя этого недостаточно. Проследите, пожалуйста, чтобы их не подвергали угрозам.

- Предлагаете спать с ними?

             - Я не шучу. Если солдаты на суде откажутся от своих показаний, дело просто развалится, и в дураках окажусь не только я, но и Вы. А уж потом Вас тихонько съедят и не подавятся, уверяю.

- Я живым не дамся…

- Мне нравятся люди с чувством юмора. А Вы знаете, что из ЛЮБОГО офицера э-ле-мен-тар-но сделать душевно больного? Отклонений в вопросах психики у любого человека предостаточно, а у военных этот показатель выше в несколько раз. Положат на обследование, проведут цикл оздоровительного лечения. Есть ПРЕВОСХОДНЫЕ препараты. Через месяц выйдете совершенно другим человеком, станете достойным членом общества развитого социализма. И мысли крамольные куда-то уйдут сами собой. Жаловаться будете только врачам.

- Мда-с… А вы оптимист, однако.

- Работа заставляет… Ладно, не принимайте все близко к сердцу. Я думаю, что, раз это дело докатилось до Верховного Совета, то скушать Вас побоятся. Во всяком случае, в ближайшие полгода - год. А за это время многое может измениться.

     

XVI

     

- Прошу встать, суд идет…

Мы с Лазаревым сидели на галерке зала, построенного, наверное, еще в те времена, когда никаких заседаний в подобных случаях не проводили, а решали вопросы предельно быстро и просто – виновного сжигали на костре, сажали на кол или четвертовали. Все зависело от настроения и вкуса судьи. По другую сторону от меня сидела мама пострадавшего сержанта – приятная во всех отношениях женщина. Она работала на Украине технологом на заводе по производству холодильников за маленькую зарплату, характерную для всех специалистов с высшим образованием. Узнав о дате суда, она взяла отпуск и приехала в Калининград, чтобы поддержать сына, которому предстояло давать показания суду перед рядом заинтересованных лиц. Побеседовав с ней минут 10 до начала суда, я получил начальный курс знаний по основным моделям производимых в нашей стране холодильников и выяснил, что, приобретя года 3 назад двухкамерную «Оку-6», сделал правильный выбор. Во всяком случае, ее критика в адрес этой модели была минимальна.

Еще из её рассказов о шахтерских районах Украины я понял, что сделал еще один правильный выбор, не став шахтёром. Условия труда последних с каждым годом становились все более тяжелыми, а зарплата стабильно снижалась.

Тем временем председатель начал заседание суда.

- И всё-таки справедливость торжествует, - громким шёпотом ликовал Лазарев, осматривая зал заседания, - и мы сделали это! Жаль только, что на скамье подсудимых один Якушев. Он бы отлично смотрелся в компании Колесникова и Ткаченко.

- Мечтатель, смотри, как бы сам там не оказался. Кстати, не было ли каких известий из округа по поводу решения суда офицерской чести, который опустил тебя ниже плинтуса?

- Молчат, хотя уже больше месяца прошло… Да и чёрт с ними! Я уже морально готов к тому, чтобы начать новую жизнь.

- И не жалко тебе твоих 16 лет воинского стажа? Протянешь еще 4 года – будет хотя бы пенсия. Да и квартирой тебя наша доблестная армия не обеспечила…

- Нет уж, - вытянул Вася шею. – Увольте-с! У меня уже больше года натурально едет крыша от этого войскового маразма. Через 4 года я превращусь в натурального армейского идиота!

- Ну, не так сразу, - вспомнил я психиатрию, - деградируя, ты еще должен пройти стадии дебила и имбецила.

- Дебилы здесь - мы все, кроме, пардон, женщин. А кто такие имбецилы?

- Нечто промежуточное между дебилом и идиотом, - предположил я, - точно не скажу, но они еще в состоянии дойти до туалета и поддержать разговор.

- Даже разговор поддержать? – оживился Вася. – Видно, я преувеличил интеллектуальные способности военных. Похоже, эту стадию они уже давненько прошли. Да и с туалетом проблемы у некоторых.

Я громко прыснул, вспомнив о случае с одним из своих однокурсников - Федей Тарасовым, кандидатом в мастера спорта по шахматам. Тот служил в Германии, и во время одного из армейских застолий, которое происходило в фешенебельной сауне, потерял контроль над собой и в прямом смысле слова справил большую нужду прямо в бассейн. После этого компания его возмущенных коллег долго физически глумилась над незадачливым шахматистом. Впоследствии беднягу Тарасова перестали приглашать даже на вполне невинные развлечения типа шахматных турниров.

Председатель суда неодобрительно посмотрел в нашу сторону.

- Я попросил бы соблюдать тишину в зале. Нарушители будут удаляться без предупреждений.

В зале притихли.

- Нет ли отводов к составу суда? – продолжил председатель.

Отводов не было. Отвод уже состоялся до начала суда. Якушева приехал судить выездной трибунал из Вильнюса. Я не был специалистом в вопросах юриспруденции, но осознавал, что ситуация была необычная. Трибунал Калининградского гарнизона был отстранен от процесса распоряжением свыше. Скорее всего, новый военный прокурор, с которым я имел доверительную беседу, описанную ранее, решил подстраховаться. Он вполне резонно предполагал, что старший брат Якушева, не добившись успеха в вопросах подкупа следствия, перенесет усилия на обработку членов суда. Учитывая, что дело это получило большой резонанс, прокурор опасался провалить дело. Возможно, что никого подкупить и не удалось, но… Короче, судить солдата приехали военные судьи из Вильнюса. Причем решение об этом было принято буквально накануне, и обработать состав суда никто не успел.

Дело могло пройти достаточно скучно, но не следовало забывать, что громила Якушев оказался не таким простым и бедным, каким его представлял мне комдив Колесников. Родственники Якушева наняли для его защиты настоящего и, вероятно, достаточно дорогостоящего адвоката, напомнившего мне известного Терразини из сериала «Спрут» про комиссара Каттани, идущего по телевидению в то время. «Терразини» умело вставлял реплики, задавал вопросы свидетелям, безукоризненно ставя акценты именно на тех моментах, которые были в пользу подсудимого. Центральным в деле оказался не сам факт избиения, который оспаривать было глупо. Главным стал такой для непосвященных незначительный момент – видели ли свидетели повязку дежурного по роте и штык-нож у сержанта Солонина. Если однозначно видели, то изменить статью было невозможно. Однако никто из опрошенных солдат не утверждал этого. Да, драку видели, но вот наличие штык-ножа и повязки на рукаве? Вроде бы были, а, может быть, и нет. На 100 % утверждать не могут. А раз не могут – сомнение трактуется в пользу обвиняемого.

 «Терразини» с лихвой отработал свой гонорар. В итоге он сделал то, что от него и требовалось – спас Якушева от тюрьмы. Он добился перевода дела из статьи о нанесении побоев начальнику, находящемуся при исполнении служебных обязанностей, на статью о хулиганстве. По этой статье Якушеву светило всего лишь от 6 месяцев до 2 лет дисциплинарного батальона плюс дослужить в армии оставшиеся полгода после этого. Учитывая, что накануне революционных праздников в дисбатах обычно объявляли амнистию, наказание выплывало достаточно мягким.

- Вот как наши советские адвокаты за деньги защищают всякую мразь, - возмущенно шептал Лазарев, чувствуя происходящий поворот в деле. – А со мной на офицерском суде чести и разговаривать не хотели. Похихикали и съели, козлы!

Тем временем «Терразини», чувствуя свое явное превосходство над обвинением, начал терять чувство меры.

- Уважаемый суд, - произнес он во время опроса сержанта Солонина, стараясь выглядеть максимально убедительным, - мы только что убедились, что сослуживцы не испытывают к моему подзащитному неприязни. Да и сам он уже глубоко раскаялся. Я считаю, что время, проведенное им в заключении, уже является достаточным наказанием. Мне кажется, что Якушева пора отпустить в часть на поруки коллектива. Ведь и сам пострадавший, сержант Солонин, придерживается того же мнения. Ведь правда, сержант? Вы же простили Якушева?

- Нет! – неожиданно твёрдо произнес Солонин. – Я этого не говорил.

- Но вы же сами писали в объяснительной записке на имя командира, что не имеете претензий…

- Протестую! – запоздало очнулся прокурор. – В деле имеются показания Солонина, в которых он объясняет содержание объяснительной  записки давлением, которое на него оказывалось замполитом полка.

- Протест принимается, - твердо сказал председатель суда, - вопрос об изменении меры пресечения в отношении Якушева обсуждаться не будет.

 

XVII

     

- … признать рядового Якушева виновным и приговорить к лишению свободы сроком на 2 года с отбытием наказания в дисциплинарном батальоне, исключив из этого срока время пребывания под следствием… - зачитывал я через 3 дня копию приговора. Проверенная «группа антисоветчиков» привычно расположилась на чердаке и дымила «Беломором».

- И все-таки, какие козлы! - кипятился Лазарев. – Нет даже частного определения о наших начальничках, которые своими действиями провоцируют солдат на преступления. Никто об этом даже словом  не обмолвился на суде.

- Один раз обмолвился, - уточнил я. – Прокурор защитил Солонина и сказал о давлении на него со стороны замполита.

- И, кстати, если уж пошла такая пьянка, почему замполит не был вызван для дачи показаний по этому делу?

- Нашел, кого спросить! Да он ради партбилета от родителей откажется!

- А как же статья о даче заведомо ложных показаний?

- Ребята, успокойтесь. В материалах дела рассматривался факт избиения…

- Ага, и тот благополучно завалили. Я бы этому Якушеву дал на полную катушку 10 лет строгого режима, а еще лучше поставил бы на стрельбище вместо мишени и солдатам дал по полному рожку патронов, - возмущенно произнес Алымов.

- А на соседних направлениях стояли бы Колесников и Ткаченко, - подхватил идею Лазарев. – Тогда я бы точно поразил все 3 мишени теми тремя патронами, которые мне дают раз в полгода.

- Ты что, стреляешь раз в полгода? Счастливый, а я уже 2 года пистолет в руках не держал… - подал голос начальник продовольственной службы.

- Меньше тушенку хрумкать надо. Тебе пистолет давать противопоказано. У тебя его украдут, а ты не увидишь.

- Это почему же?

- Пузо закрывает обзор на 90 градусов!

- От козла слышу!

Все рассмеялись. Начпрод в свои молодые годы уже входил в клуб «Кому за 100» (килограммов, естественно), поэтому его частенько подкалывали по этому поводу. Временами он злился, но быстро отходил. Он действительно любил похрустеть чем-нибудь съедобным, не гнушаясь армейской тушенкой. Но вместе с тем он не был жмотом, всегда делился закуской с приятелями и никогда не закладывал ближних. Да и дальних тоже. Когда дело касалось ответственных шагов (типа подписания коллективных писем), он вроде бы случайно всегда оказывался занят чем-то очень важным и на подобных мероприятиях не присутствовал. В остальном же он был «умеренным оппозиционером». В курилке мог охаять любого начальника, но в глаза никому из них никогда ничего подобного не повторял.

- Ребята, хватит базарить, что дальше делать будем? Чего этот корреспондент из «Красной Звезды» умолк, как рыба-пила?

- Может, его поднапрячь чуток?

- Пока не стоит, - выразил свое мнение я. – Мне кажется, что история эта еще не закончена.

- Конечно, не закончена, - сказал Лазарев. – Через недельку придет приказ о моем безвозвратном списании на гражданку, а вас постепенно будут кушать с особым садизмом. Но, поскольку после меня, то не с таким зверским аппетитом.

     

XVIII

      

- Мда-с… любопытно… - Колесников склонился над школьной тетрадью из 48 листов, исписанной непонятными постороннему человеку символами.

- Эта программа реально работает у меня дома. Пользуясь случаем, приглашаю взглянуть и оценить.

- Возможно, как-нибудь, в обеденный перерыв, - неуверенно проговорил комдив.

- В перспективе, я готов на весенней проверке в тактическом классе установить свой компьютер и подготовить офицеров по этой программе. Я думаю, результаты будут впечатляющие.

- А вот это было бы превосходно, - оживился Колесников. Как только дело поворачивало в русло, сулящее ему дивиденды (моральные или материальные), реакция сразу становилась позитивной.

 

* * *

Пару лет назад я приобрел первый в СССР «народный компьютер» БК-0010 – «Букашка» - как метко окрестили эту модель. До этого момента иметь дома компьютер было нереально. Стоимость даже самых дешевых моделей равнялась стоимости 5-7 новеньких легковых автомобилей. Если учитывать, что среднестатистический советский гражданин копил на машину лет 15, становилось понятно, что иметь подобное позволительно лишь государственным учреждениям, которые получали все это от государства. Несколькими годами ранее я, будучи в отпуске в российской глубинке, случайно попал на семинар по компьютерной тематике, проводимый в масштабе областного центра на базе сельскохозяйственного института. Цветущий от счастья преподаватель показывал основные возможности «империалистической» вычислительной машины IBM PC/XT, поставленной в страну из социалистической Болгарии. Присутствующие в аудитории восхищенно ахнули, когда из жерла матричного принтера «Citizen» появился листочек с распечаткой данных статистического расчета какой-то прикладной задачи. Когда же преподаватель с хитрой улыбкой вывел на цветной дисплей игрушку, в которой пользователь боксировал против одного из ведущих боксеров-профессионалов, его чуть не сбили с ног желающие приложиться к новым технологиям. Возможно, благодаря тому семинару и у меня возникло желание к созиданию подобного. Благо, в середине 80-х годов в стране появилась указанная выше «Букашка», по внешнему виду напоминающая современную клавиатуру, только раза в 2 толще. В отличие от обычной клавиатуры, в этой коробочке также находились микросхемы и микропроцессор. Операционная система была на чипе микросхемы, вставляемом в специальное гнездо. Для вывода информации использовался телевизор, который нужно было дорабатывать согласно прилагаемым схемам. Компьютер выдавал черно-белый сигнал, но была предусмотрена возможность вывода цветного изображения. Для этого с помощью паяльника нужно было дорабатывать уже сам компьютер по схемам, опубликованным в журнале «Наука и жизнь». Для ввода и вывода информации использовался бытовой магнитофон, который тоже требовалось слегка дорабатывать. Наконец, если счастливому пользователю повезло умыкнуть с работы жутко дорогой по тем временам матричный принтер, то он мог доработать этот принтер до его совместимости с компьютером и получить таким образом древний прообраз современного офисного рабочего места.

Стоил сам компьютер не так уж мало – около 650 рублей, что в то время составляло зарплату майора за 2 месяца или среднюю зарплату по стране за 4 месяца. Но это были уже вполне доступные цены, вызвавшие огромный спрос.

Появление массового компьютера в стране выявило и вполне прогнозируемую проблему – отсутствие какого-либо программного обеспечения на него. В комплекте с компьютером на магнитофонной кассете шла парочка прикладных программ из математической области и несколько игрушек, написанных на языке высокого уровня Фокал. Остальное предполагалось разрабатывать самим пользователям. Где-нибудь «на загнивающем Западе» такое изделие никогда не нашло бы спроса. Но наши умы, еще не успевшие перебраться через «Железный занавес», быстро нашли применение своим способностям. Программы для БК посыпались, как из рога изобилия.

Журнал «Наука и жизнь» открыл рубрику по компьютерной тематике. Образованный вскоре журнал «Информатика и образование» стал наглядным пособием для программистов всех уровней, ориентированных на эту модель.

Купив компьютер, я уже имел некоторые базовые знания по программированию с практическими примерами их реализации, которые я находил и систематизировал в указанных выше журналах. Но на первых порах мне этого не хватало, поэтому я заказал кассету с программами в одном из кооперативов, которые выступили посредниками между программистами и пользователями. Этот заказ имел неожиданный для меня эффект. По почте я стал получать массу рекламных проспектов и каталогов от продавцов компьютерных программ. Когда же я выслал кассету с первыми созданными мною игровыми программами в наиболее солидный с точки зрения организации работы сыктывкарский кооператив «СБИС» и заключил соглашение о тиражировании и продаже моих программ за вознаграждение в 18 % от реализации, то по почте посыпались предложения от их многочисленных конкурентов. Отказываться от сотрудничества я, естественно, не стал. Мне по-прежнему присылали каталоги для покупки компьютерных программ, но периодически стали появляться денежные переводы – как правило, на сумму несколько рублей, хотя раз в 3 месяца из «СБИС» поступали отчеты о неплохих продажах, и гонорар тогда переваливал за сотню, что уже было неплохой добавкой к денежному довольствию офицера. В итоге за пару лет приобретенный компьютер я все-таки окупил и набрался знаний для создания более серьезных проектов.

Тогда-то я и решил сделать что-нибудь для Вооруженных Сил. Учитывая, что наиболее слабым местом офицеров-артиллеристов было решение задач по защите от оружия массового поражения, я решил закрыть эту брешь созданной программой. Для непосвященных в эту область: существуют учебники и справочные таблицы с соответствующим грифом секретности, по которым, зная методику, можно оценить последствия создавшейся в результате применения ядерного оружия обстановки. Говоря простым языком – дать ответ, в какой район и в какой боевой технике можно войти, сколько времени там находиться, чтобы не погубить людей. Точнее, чтобы после этого люди еще какое-то время могли воевать и погибли от пуль и снарядов, а не от лучевой болезни.

Все эти расчеты достаточно сложны. В основу их заложены сверхсекретные математические формулы, на основании которых составлены таблицы, по которым офицеры общевойсковых подразделений решают подобные задачи на экзаменах по ЗОМП. Поскольку в рамках решения одной задачи обращаться приходится к различным таблицам, то этот экзамен всегда считался среди военных «дубовым». Справедливости ради, и специалисты химических войск без предварительной тренировки сами «заплывали» на этих задачах.

Я пару месяцев помучился над аппроксимацией табличных данных, то есть попыткой вывести эти неизвестные никому формулы, на основании которых составлены таблицы. Со стороны это было похоже на работу средневековых алхимиков. Но те хоть золото пытались синтезировать…

Все же работа продвигалась. Я сравнил расчеты на примере решения нескольких типовых задач по таблицам и по выведенным мною формулам и обнаружил, что попал хоть и не в «яблочко», но достаточно близко – во всяком случае, отклонение составляло не более 20 процентов, что можно было считать несомненным успехом. На разработку алгоритма программы и его реализацию ушел еще месяц. В итоге получилась достаточно простая с точки зрения советского офицера компьютерная программа. В диалоговом режиме пользователю приходилось отвечать на вопросы компьютера, в основном набирая числа и выбирая предлагаемые варианты. Я добавил в программу немного графики и звука, что явно добавило очков в глазах пользователей. Пригласив домой наиболее продвинутых «оппозиционеров», я предложил им несколько типовых задач.

- Гениально! – воскликнул Вася Лазарев, получив правильный ответ. – С тебя ящик пива… Правда, поставишь его мне лет через 20 где-нибудь в Штатах, куда, я надеюсь, ты когда-нибудь переберешься.

- А как же твои перестроечные взгляды? Ты собираешься бросить страну в этот ответственный момент и эмигрировать на загнивающий Запад? – шутливо вопросил я.

- Если бы я там реально был кому-то нужен – несомненно… Только вот вопрос – кому? – поскучнел Вася. – Компьютерами не владею, английского не знаю… Что же я умею в конце-то концов?

- Как что? – ехидно продолжил тему кто-то. – Хранить военную тайну!

- Точно! «…военную тайну хранить умеет, так как не знает». Михаил (точнее, пора уже тебя называть Майклом), а слабо загнать суперсекретную программу за бугор?

- А ты что, на ней гриф секретности поставил? Вообще, у меня по поводу этой программы другие планы.

- И какие же?

- Я хочу проинформировать о ней Штаб Округа в Риге, Академию химзащиты в Москве, Управление химических войск, а также… Колесникова.

- А этого-то зачем? Тоже мне, нашел интеллектуала…

- Пусть знает, что мы тоже что-то умеем…

 

XIX

      

Колесников бегло взглянул на формулы и вернул тетрадь мне.

- Все это очень хорошо, но объясните мне, почему в Округе узнают о Вашей работе раньше меня?

- То есть?

- 2 часа назад мне звонил кадровик из Риги. Интересовался Вами, между прочим. Меня это удивило. Я не находил в Вашей повседневной работе причин, которые могли бы интересовать выше стоящие инстанции на предмет Вашего продвижения по службе. Я так ему и сказал – средний по своим способностям офицер, склонный к демагогии, критикующий на партийных собраниях начальство вместо того, чтобы четко выполнять свои служебные обязанности.

- Ну, что же – по-моему, вполне объективная оценка, - ехидно съязвил я. Все-таки реакция из Округа была. Это уже хорошо!

- Прекратите свою иронию! – нахмурился Колесников. – Вы думаете, мне неизвестны авторы всяких подметных писем, которые Вы со своими дружками рассылаете в военные газеты? Вы под меня копаете? Что молчите?

- Да я формулирую свой ответ. Вопрос слишком серьезно поставлен…

- Поставлен? Умником себя хотите изобразить? Да гнать надо из армии таких умников! Демагоги! Вот Вы даже сейчас приходите в кабинет командира дивизии в засаленном галстуке. У вас что, денег нет, чтобы купить себе новый галстук?

Комдива понесло. Галстук – это его любимый конек. Все дальнейшие слова он уже многократно повторял в разных условиях с разными людьми. Дальнейший монолог не имел никакого смысла. Его можно было заменить короткой фразой «Человек в засаленном галстуке – мой враг». Но монолог был внезапно прерван телефонным звонком.

- Да! Что? Из Москвы? Кто? Конечно, соединяйте… – тон Колесникова молниеносно сменился с грозного на подобострастный. – Здравия желаю, товарищ генерал… Да, крутимся помаленьку…

Колесников сделал пренебрежительный жест в мою сторону. Это переводилось примерно так: «Пошел вон, холоп, тут люди звонят». Я встал и сделал несколько шагов в сторону двери.

- Кто? … Стойте! Вернитесь и сядьте на место! – прошипел вдруг Колесников, зажав микрофон телефонной трубки.

Я вернулся и сел.

- Да, конечно известно. Да, он первым делом мне показал свои разработки. Конечно, полностью согласен. Науку двигают не только академии. Без практической работы в войсках любые разработки были бы бесполезным трудом. Кстати, к весенней проверке он готов будет представить реализацию своей работы… Так он мне, во всяком случае, говорил, - Колесников вопросительно покосился в мою сторону.

Я небрежно кивнул. Какой все-таки двуличный человек! Даже противно.

- Конечно, конечно… По мере возможности оказываю помощь. Нет, пока еще конечного результата не видел. Но расчеты он мне показывал. Я не химик, но, кажется, работа серьезная. В ближайшее время привлеку специалистов из химического управления округа и особого отдела – они проведут экспертную оценку работы, оценят её значение и секретность. То есть как зачем? Товарищ генерал, а вдруг эти расчеты составляют государственную тайну? Что? Расчеты взяты из учебника сержанта?

Лицо комдива покрылось потом. Я не сдержался и ехидно хихикнул. Колесников бросил на меня уничтожающий взгляд, но продолжал лебезить в трубку.

- Ну, я думаю, что мнение специалистов не помешает. Заодно они смогут подсказать, как лучше реализовать это на практике… Конечно… Конечно… Так точно… Слушаюсь… До свидания, товарищ генерал.

Положив трубку, Колесников вытер пот с лица.

- Вот, уже из Москвы интересуются…

- Да я понял…

- Ничего Вы не поняли! – стукнул вдруг Колесников кулаком по столу. – Никакого представления о субординации! Вы что, служите сами по себе? У Вас начальников нет? Кто Вам разрешал обращаться в Москву через мою голову?

- Вообще-то, проделанная мною работа не связана напрямую с моими служебными обязанностями…

- Вот именно! А проделали Вы её, я думаю, в рабочее время!

- Как раз наоборот! На работе у меня нет компьютера, да и сосредоточиться на задаче можно только дома, в ночное время, когда никто не мешает…

- И потом, как вареная курица, имитировать работу в грязном галстуке! – торжествующе подвел итог комдив. – Я Вас наказывать не буду. Во всяком случае, сегодня. Скажу более: если Ваша работа действительно будет иметь успех и поможет офицерам дивизии лучше сдать экзамен по ЗОМП, то Вы будете поощрены моей властью. На Вашем месте я бы всерьез занялся наукой, а не просиживал время в компании Лазарева и подобных ему диссидентов.

- Разве наше государство допускает, чтобы в армии были диссиденты? – по возможности неподдельно постарался изумиться я.

- К сожалению. На мутной пене перестроечной волны активизировались всякие демагоги и проходимцы, - изрек комдив, - но все это временно. Скоро мы с этим покончим. А как Вы смотрите на то, чтобы продолжать свою работу в стенах академии?

Вопрос прозвучал действительно неожиданно для меня, поэтому я внутренне насторожился. Не такой уж добряк этот Колесников. Многим офицерам, писавшим рапорта на поступление в академию, он отказал. Причем в резолюциях об отказе упоминал кому-то свой любимый засаленный галстук, кому-то нечищеные сапоги, кому-то окурки на территории во время его дежурства.

- Честно говоря, я не думал об этом. Во всяком случае, сегодня, - передразнил комдива я, но слишком тонко, поэтому тот не понял иронии.

- А Вы подумайте. Если со стороны химической службы Округа возражений не будет, то я могу в этом вопросе пойти Вам навстречу. При условии, что Вы будете добросовестно служить, а не быть шестеркой в компании Лазарева.

- Шестеркой?

- Все. Идите. Слишком часто я начинаю слышать Вашу фамилию. Меня это уже утомляет.

Комдив откинулся в кресле. Я встал и, сухо попрощавшись, вышел из кабинета. Значит, работа была проведена не зря. Я опасался, что закостеневшее мышление армейских чиновников заставит их отмахнуться от письма, но забыл о сложившейся бюрократической системе работы с письмами и жалобами. Каждое письмо, поступившее в адрес соответствующей воинской части, регистрируется в секретариате. Далее, после ознакомления ответственного секретаря, оно попадает на стол тому чиновнику, который правомочен принять решение по данному письму. Тот чиновник, как правило, накладывает резолюцию, обязывающую чиновника рангом пониже разобраться и доложить ему или адресату (в зависимости от важности письма). Иногда после этого письмо проходит до 10 стадий по нисходящей и, когда резолюции накладывать уже негде, кто-то им вынужден заняться лично, после чего начинается обратный процесс, заканчивающийся в итоге письмом, направленным автору с ответом по интересующему его вопросу.

Случай с моими письмами был нестандартный. Я не задавал вопросов и не просил принимать меры по отношению к кому бы то ни было. Просто проинформировал о том, что мною разработана соответствующая программа, которая практически реализована и может быть продемонстрирована, если это интересует соответствующее ведомство. Тем не менее, отклики последовали от всех адресатов. Из Академии химической защиты ответили лично мне – кафедра АСУВ (автоматизированные системы управления войсками) в лице начальника поддержала идею и пожелала успехов. Реакция из Штаба Округа в Риге и Управления химических войск в Москве мне стала известна только что. Как видно, тоже положительная реакция. Это в конечном итоге взбесило Колесникова. Видеть, как подчиненные обращаются куда-то через его голову и при этом чего-то достигают, вопреки его воле… Интересно, сам он решил предложить насчет академии или озвучил чью-то мысль? Ведь про кадровика из Штаба Округа неспроста заговорил вначале. Надо бы перезвонить друзьям-химикам в Ригу и узнать подробности.

Тем временем Колесников, откинувшись в кресле, отдыхал и нервно курил. Здоровье в последнее время стало ни к черту. Проклятые диссиденты доставали все больше и больше. До чего дошло – спецкор из «Красной Звезды» явился выяснять, правда ли, что он противился отдаче Якушева под суд. Прокурор гарнизона – без году неделя в должности – а уже начал угрожать частным определением в адрес командования дивизии. Да и черт бы с этим Якушевым! Комдив уже порядком жалел о своих действиях. Еще больше ему было жаль потраченных впустую денег, которые ушли на подарки тем, от кого зависело, чтобы делу не дали хода. Теперь пришлось потратиться еще, но уже гораздо больше, значительно больше. А они не берут! Даже через третьи руки не берут! До чего охамели, перестройщики хреновы!

Колесникова, в придачу ко всему, уже второй месяц беспокоил левый глаз. На белке образовалось утолщение типа липомы, которое раздражало веко. Он подумал сначала, что это ячмень на веке, а все оказалось несколько иначе. Врач в госпитале предложил сделать операцию и удалить раздражитель. Но на все нужно время, а его хронически не хватает. Пора уже генеральские погоны примерять, а в Риге умолкли, как будто и не знают ничего. Самому просить – себе дороже встанет.

- Адъютант! – крикнул Колесников. – В дверях появилась фигура верного ординарца. - Созвонитесь с госпиталем, найдите врача, который меня осматривал. Согласуйте время операции.

- Когда Вам будет удобнее?

- В минимальные сроки! Можно завтра после обеда. В крайнем случае послезавтра с утра. Потом созвонитесь с рестораном…

- «Ольштын»?

- Нет, «Ольштын» для обычных гостей. У меня сегодня вечером важные гости. Созвонись с нашим рестораном на Дюнах. Пусть закажут столик на 4 персоны по высшей категории. По высшей! Не забудь. Потом дай указание подготовить нашу сауну на 8 человек. Да проследи, чтобы никого больше не пускали. А то в последнее время лезут все, кому не лень, любители эротики…

 

XX

      

- … твою мать! – бросил в трубку начальник штаба Балтийского Флота и выругался еще более энергично.

3 января 1990 года началось бурно. Накануне я заступил дежурным по Калининградскому гарнизону. С вечера обратил внимание на ксерокопию постановления Калининградских органов власти, отменяющих с 1 января особый режим въезда в закрытые ранее районы пограничной зоны Калининградской области – Балтийск, Янтарный и другие. У командующих Флотами были свои, закрытые от посторонних лиц, города. К примеру, на Черноморском Флоте – город-герой Севастополь, на Балтийском Флоте – город Балтийск. Формально это объяснялось тем, что в этих городах базировались атомные подводные лодки. В период СССР попасть в эти города простому случайному человеку не представлялось возможным. Чтобы попасть в Балтийск, требовалось сначала получить официально заверенное приглашение от постоянно проживающего совершеннолетнего жителя этого города. С этим приглашением человек приезжал в Калининград и обращался в УВД города. Далее следовала проверка документов и, если все было в порядке, ему выписывался гостевой пропуск для проезда в город. Перед въездом в Балтийск в электричку входил военный патруль, который проверял документы. Тех, у кого не было нужных документов, выводили из электрички и отправляли назад. В случае подозрений человека могли задержать и посадить в изолятор для проведения дополнительных следственных действий.

Статус закрытого города не давал никаких привилегий его жителям. Снабжение в магазинах было таким же скудным, как и везде. Если в других городах люди могли пожаловаться на какие-то бытовые проблемы в соответствующие инстанции, то в Балтийске все вышестоящие инстанции являлись военно-морским ведомством. Город напоминал зону особого режима – выехать и въехать просто так, без проверки документов, невозможно. Командующий Флотом лично вносил поправки в Конституцию для жителей подведомственного ему города – касалось это рядом ограничений в вопросах продажи алкогольных напитков, работы клубов, дискотек, радио, телевидения, местной печати и много другого. В придачу ко всему практически все население города работало в подведомственных военным морякам заведениях. Как следствие всего сказанного выше, жители Балтийска вполне резонно чувствовали себя обделенными и сами мечтали отделаться от статуса закрытого города.

В Калининграде насчитывалось несколько сотен людей, проживающих вне Балтийска, но каждое утро выезжающих туда на работу. Для этих людей существовали многоразовые пропуска, которые выдавались в том же УВД ежемесячно.

Строгая пропускная система не предусматривала исключений. Военнослужащие, к примеру, не могли попасть в закрытую зону, если у них не было таких же пропусков на въезд. Это я ощутил на себе на третий день после аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Почти никто еще в стране не знал о том, что случилось. Пришла секретная директива, обязывающая 29 апреля проверить состояние радиационного фона в городе и области. В зону моей ответственности попало западное побережье Калининградской области и Балтийск. Однако, когда я подъехал к шлагбауму, матросы отказались меня пропустить, так как приказ по части с указанием маршрута для них достаточным документом не являлся. Пришлось звонить дежурному по городу. Тот порекомендовал развернуться и ехать назад, сославшись на указание командующего Флотом. «У нас достаточно своих сил и средств, чтобы отслеживать состояние радиационной обстановки», - сказал он.

Впрочем, один раз в год в Балтийск могли попасть все желающие. Это было в июле, в День Военно-Морского Флота. Накануне праздника в калининградских газетах появлялась информация, что для посещения военно-морского праздника достаточно обычной открытки или приглашения в произвольной форме. При этом никаких патрулей, проверяющих документы, в указанный день не было, поэтому в Балтийске в тот день всегда было многолюдно.

Принятое 28 декабря 1989 года постановление калининградских властей отменяло существовавший годами порядок. Точнее, пропуска для въезда сохранялись, но только для приезжавших в Калининград из других регионов. Жители Калининграда и области приравнивались к жителям Балтийска и могли посещать город в любое время, имея при себе лишь паспорт с калининградской пропиской. Но, как оказалось, на Балтийском Флоте об этом постановлении ничего не знали. 3 января было первым рабочим днем в новом году. Рабочие и служащие, проживающие вне Балтийска, как обычно с утра приехали в УВД за пропусками, где им показали постановление и объяснили, что пропуска для жителей Калининградской области отменены. Тем не менее, привыкшие к строгой военно-морской дисциплине люди с утра стали звонить дежурному по гарнизону, то есть мне, и требовать подтверждения информации. Пришлось подтвердить. Однако через полтора часа начался вал звонков с пропускного пункта на въезде в Балтийск. Моряки вывели на платформу всех приехавших на электричке и отправили назад. Люди ругали бестолковость властей и жалели о потерянном рабочем дне. Необходимо было срочно принимать меры, и я стал звонить дежурному по Балтийскому Флоту. Трубку снял начальник штаба Флота, случайно оказавшийся у дежурного. После моего объяснения причины возникшей проблемы в трубке раздались указанные в начале главы слова.

- Какое право они имели принимать такое постановление, не согласовав его с нами? – кричал в трубку Начальник Штаба, вероятно, считая, что я отвечаю в своем лице за все то, что происходит в стране и мире, помимо Балтийского Флота. – И что теперь прикажете делать? Я не имею права нарушать установленный порядок, определенный командующим.

- Ну, так свяжитесь с ним! – резкий тон адмирала вынудил меня на адекватную реакцию, которую в повседневной жизни я себе вряд ли когда позволил. – Или Вы уже не в состоянии навести порядок в своем ведомстве? Если так, то я вынужден буду докладывать об инциденте в Москву.

- Подождите… - адмирал явно не ожидал такого отпора с моей стороны. Угроза доклада в Москву еще больше сбила его с толку. – Командующий Флотом находится в Москве, он член Верховного Совета. В Калининград он приедет только через неделю. Не кладите трубку, сейчас я приму решение.

Начальник штаба положил трубку на стол и подозвал помощников, которые, вероятно, были поблизости. Мне оставалось в течение 5 минут прислушиваться к так называемой выработке решения, состоящего из крепких выражений в адрес всех не моряков. Тем не менее, отдельные особо витиеватые фразы мне даже понравились. Жаль только, что по истечению времени они стерлись из памяти.

- Я принял решение, - наконец проговорил в трубку Начальник Штаба, - временно изменить порядок допуска в Балтийск. Я сообщу сейчас на пост, чтобы они пропускали рабочих по паспортам с калининградской пропиской. Но, думаю, что адмирал Иванов, вернувшись из Москвы, все это отменит. И кое-кому – тут его голос зазвучал угрожающе, - еще придется ответить за самоуправство.

- Благодарю Вас.

Я понял, что флотские адмиралы в своем упрямстве и твердолобости ничуть не уступают генералам сухопутным, поэтому не имел никакого желания продолжать разговор. Справедливости ради, неделю спустя я убедился в пророчестве адмирала. Командующий Флотом Адмирал Иванов, вернувшись из Москвы, пришел в дикое негодование и тут же заставил изменить постановление тем, кто его принял. Не знаю, как у него это получилось, но въезд в Балтийск еще долгое время для всех после этого оставался возможным только по пропускам, которые выдавали в УВД. Впрочем, всего этого в тот момент я не заметил, так как события, произошедшие в это время, были гораздо интереснее, во всяком случае, для меня.

      

XXI

      

- Товарищ полковник, кто это Вас так?..

- Пошёл вон, идиот!

Колесников в бешенстве запустил в адъютанта шариковой ручкой с увесистым набалдашником. Ручка просвистела над головой адъютанта и врезалась в стену. Адъютант, втянув голову, испуганно скрылся за дверью. Он только что вернулся из отпуска и, не зная сути дела, впервые увидел командира в столь необычном виде.

- Теперь я понимаю Сталина. Врачи-вредители были, есть и будут! – с сожалением провозгласил Колесников, находясь в полном одиночестве.

Этого не мог ожидать никто, и он в первую очередь. Казавшаяся простейшей операция по удалению липомы на белке глаза дала неожиданное осложнение. Врач чего-то не учел и повредил нерв, ведущий к мышцам, отвечавшим за работу века. В результате веко отказывалось повиноваться своему веконосителю. Согласно закону всемирного тяготения оно закрывало глаз. Глаз прекрасно видел при поднятом веке. Исчезло раздражение последних месяцев, связанное со злополучной липомой. Но как теперь смотреть? К брови его приклеивать, что ли? Консилиум врачей постановил, что необходима еще как минимум одна операция, которая поможет оживить веко. Выписали направление в Ленинградский госпиталь, где работают лучшие специалисты в этой области. Только на все это нужно время, которого хронически не хватает. Да еще насмешки «заклятых друзей», которых всегда в избытке. Вон, даже этот недоумок брякнул: «Кто это Вас так?». Понятно, что по недомыслию. Если бы он сознательно это сказанул, завтра же замена в Забайкалье ему была бы обеспечена.

- И что теперь делать? – вздохнул комдив.

Он достал солнцезащитные очки, примерил их перед зеркалом. Да, так определенно лучше. Во всяком случае, не так заметно. Хотя теперь всякий кретин будет издеваться: «А что это Вы в январе глазки от солнца прячете? На улице и так темно…».

- Не посмеют, - угрожающе бросил комдив, глядя в зеркало, - первый же желающий поглумиться таким образом об этом пожалеет, и очень сильно.

Черная полоса. Все шире она становится в последнее время. Раньше, конечно, неприятностей тоже хватало, но это было нормальным явлением. На общем фоне побед и достижений это совсем не напрягало. Понятное дело – ситуация в стране меняется совсем не в ту сторону, приходится подстраиваться, а это временами плохо удается. Хорошо налаженные связи рвутся, новые все чаще дают сбои. Расходы в последнее время намного превышают доходы. Уже не знаешь, чем покрывать этот дефицит – не идти же с шапкой по кругу на офицерском собрании! Здоровье – вот единственная отдушина. Уж что-что, а оно-то никогда не подводило. И вот – на тебе!

Когда Колесников пришел в себя после операции, он первое время не понимал мнущегося врача, который что-то лепетал о непредвиденном осложнении. Да какие тут могут быть осложнения! Но, увидев себя в зеркале, пришел сначала в недоумение, а потом в ярость.

- Вы у меня обоих глаз лишитесь! – заорал он на врача, когда понял, что с ним сделали. - Мне Ваше веко пришьют, а второе будут держать в резерве в замороженном виде.

Врач обиделся и пообещал перевести его в психиатрическое отделение. Нет, каков наглец! Руки способны только клизму держать, а он операции делать лезет.

Врач просил не тревожить веко и лепетал, что постепенно функции нерва восстановятся. Через пару недель Колесников и вправду ощутил какой-то прогресс. Глаз медленно, но верно, стал приоткрываться. Однако вид его был далек от идеала – «ленинский прищур», не более. Надо все-таки ехать в Ленинград, тем более, специалисты, приглашенные оттуда, пообещали быстрое восстановление функций в полном объеме. В новогодние праздники Колесников остерегался встречаться с кем-либо. Извиняюсь за невольную тавтологию, но этот глаз был у него как бельмо на глазу. После лечения он поначалу остерегся предстать перед раскрытыми глазами подчиненных в таком виде и вышел на службу с повязкой, отчего кто-то тут же окрестил его «Кутузовым». Сегодня он впервые снял повязку в кабинете и тут же услышал жалостливую реплику своего ординарца.

- Да пошли все к черту! – бросил он вдруг резко. – И так куча дел накопилась, нечего стопориться на этом глазу. Надо будет, так и год похожу с повязкой. Глаз целее будет.

- Разрешите?

В дверях появился начальник политотдела.

- Привет! Чем порадуешь? У меня что-то в последнее время черная полоса пошла. С глазом вот еще проблемы возникли. Постепенно становлюсь Кутузовым – сначала по внешности, но скоро, надеюсь, и по роли в истории, - постарался пошутить комдив.

- Плохие новости.

- Что еще? Опять мордобой, что ли?

- Хуже, – в руках начальник политотдела держал «Красную Звезду». – Мне кажется, что неприятности только начинаются. Читайте.

  

XXII

      

С 1989 года произошло некоторое послабление лицам, несущим дежурство в выходные и праздничные дни. Если ранее у большинства офицеров было 1-2 выходных в месяц, так как суббота всегда была рабочим днем, а пару воскресений приходилось на различные дежурства, то теперь взамен дежурства в воскресенье офицеру полагался отгул на следующий день. Это было приятно. Мое очередное дежурство по полку пришлось как раз на воскресенье, 7 января. Отдохнув в понедельник, темным зимним утром 9 января я вышел из дома и направился к КПП. Дорога была недальняя, учитывая, что 1-комнатная квартира, которую я временно занимал со своей семьей по договору взамен уехавшего в Германию офицера, находилась в доме, примыкающем к войсковой части, в которой я служил.

- Привет! – нагнал меня Валера Уельский, проживающий в соседнем доме старой немецкой постройки. – Что-то теперь будет?

- А что будет? – не понял я.

- Ты что, не в курсе? – изумился Валера. – В дивизии со вчерашнего дня все на ушах стоят. В воскресенье на первой странице «Красной Звезды» опубликовали статью. Оцени название: «Куда смотрит закон, когда должностные лица скрывают воинские преступления». Вчера в полку ее командир зачитывал на офицерском собрании.

- И как?

- Почти все поддержали. Кроме замполита и парочки его холопов, естественно. В штабе дивизии готовят круговую оборону – в том смысле, что они не в курсе всего. Колесников послал всех подальше и уехал в Ленинград со своим подбитым глазом. Ему там обещали еще одну операцию. Сегодня с утра ждем 3 комиссии – из штаба ракетных войск, из окружной прокуратуры и из политотдела.

- Да… Круто! А статья-то хоть сохранилась?

- Обижаешь! В каждой ленкомнате на видном месте, не считая подшивок. Персонально тебе парочку экземпляров вчера в киоске купил. С тебя 10 копеек.

- За что такая честь?

- Не скромничай. Ты же теперь гвоздь сезона. Твоя фамилия в статье упоминается раз 10.

- А еще чьи?

- Будешь смеяться, но, кроме твоей фамилии, а также Якушева с Солониным, больше фамилий нет. Хотя общий тон очень острый и направлен именно против руководства дивизии. Финал звучит примерно так: в отношении пострадавшего сержанта Солонина справедливость восстановлена. Но остается вопрос: А ответит ли кто-нибудь за попытки сокрытия воинских преступлений? Подписано спецкорром по Калининграду.

- Будем надеяться, что крайними все-таки сделают не нас.

- Твою фамилию этой статьей точно вывели из-под обстрела – ты там «неоднократно сигнализировал», добивался справедливости во всех инстанциях, и вообще, по словам «некоторых лиц из руководства дивизии», являешься «руководителем неформального объединения в части, которое деструктивно критикует командование».

- Антисоциальный элемент?

- В принципе, да. Но выводы статьи в пользу этого элемента. Следовательно, определение, которое тебе дали отцы-командиры, не совсем верное. А точнее – совсем не верное. Ого! Вот и первая ласточка!

К воротам подъехала черная «Волга» с военными номерами и без всяких церемоний уверенно проехала к нашему полку. Внешность вышедшего из машины генерала показалась мне очень знакомой.

- Здравия желаю, товарищ генерал!

- Привет, неформал!

Генерал Константин Пуликовский. Годами спустя фамилия эта станет известна всей стране. В Чечне у него убьют сына – молодого лейтенанта. В 1996 году, оставшись исполнять обязанности командующего группировкой на Кавказе, Пуликовский выдвинет жителям Грозного ультиматум – те, кто не покинет взятый в кольцо город в течение 3 суток, будут считаться боевиками, невзирая на возраст и пол, и будут уничтожены. После этого Пуликовского отстранят от командования. Но с приходом к власти Путина о нем вспомнят снова и назначат на Дальний Восток – полномочным представителем Президента.

Я служил с Пуликовским в Калининграде около 2 лет. Тогда он был начальником штаба танковой дивизии, а я – начальником расчетно-аналитической группы там же. Ранее начальник РАГ стоял по штату в составе химической службы дивизии, потом должность эту стали считать отдельным подразделением. Для меня это было приятным сюрпризом – подразделение, в состав которого входил 1 офицер и 1 водитель, никогда не привлекалось к инспекторским проверкам, поэтому во время проверок меня направляли для оказания помощи начальникам химических служб наиболее проблемных полков. Начальник химической службы дивизии всегда подкреплял меня материально. Из сэкономленных на боевой подготовке финансовых средств мне предстояло приобрести то, что способствовало бы более успешной сдаче полками экзамена по ЗОМП. В переводе на нормальный русский язык – приобреталась водка и закуска. После того, как строгая комиссия ставила полку «тройку с огромным минусом», для членов комиссии начинался банкет. В процессе его председатель комиссии обычно веселел, начинал шутить. Ближе к концу застолья доставались новые бланки, и полк аттестовался уже на твердую «четверку». Бывали случаи, что на следующее утро председатель комиссии, сидя на завтраке, ворчал, превозмогая головную боль: «Ну, где этот капитан? Ему что, «пятерка» не нужна?»

Пуликовского в дивизии уважали. Он был уравновешенным и спокойным офицером. Будучи начальником штаба, на многочисленных учениях он не заставлял остальных заниматься всякой ерундой, а требовал делать только то, что требуется в реальных условиях. Он не был против того, чтобы офицеры, выполнившие свою текущую работу, отдыхали. «Первейшая задача офицера – научиться находить время для отдыха в полевых условиях» - эта его фраза звучала в унисон требованиям других начальников, которые измеряли качество отработанных задач количеством пота, пролившегося с военнослужащих.

Пуликовский требовал от служб дивизии тщательной и качественной отработки всех положенных мобилизационных документов. В этом вопросе он был педантом, но зато с ним было легко работать. Не входя по штату в состав химической службы, я фактически входил в нее, тем более, что временами оставался в ней единственным офицером и автоматически исполнял обязанности начальника. В один из таких моментов я набрал очки в глазах командира танковой дивизии. Как-то в субботу тот построил офицеров и объявил воскресенье рабочим днем, поскольку никто мобилизационные документы в срок не отработал.

- Кроме химической службы, - тут же поправил его Пуликовский, - у них документы полностью отработаны.

- Стыдитесь! – тут же напустился комдив на полковников и подполковников, - капитан, единственный в службе, отработал все документы, которые ему и знать-то не положено по его должности. У вас в службах по 5 человек просиживают штаны, а вы не можете сделать все, как надо!

После такого определения комдива я ожидал, что на меня начнут недобро коситься – тоже мне, мол, выскочка нашелся. Однако начальники служб оценили это достаточно адекватно – с понедельника меня атаковали все, кому ни лень, с просьбой помочь.

Пуликовский ушел из танковой дивизии с повышением – на должность командира дивизии сокращенного состава. Немного позднее я видел его на сборах уже в генеральском мундире. Он оставался таким же спокойным, однако генеральское звание уже подействовало на него не лучшим образом – на бывших сослуживцев он поглядывал снисходительно, как на людей второго сорта, и уже не стремился к открытому общению. Впоследствии его включили в партийную комиссию при политотделе Прибалтийского Военного округа. И вот после упомянутой выше статьи ему было поручено разобраться по существу дела.

- Ну, пошли, «неформал», - еще раз повторил Пуликовский фразу из статьи в «Красной Звезде» и вошел в кабинет командира полка Ткаченко. Кроме него за столом у командира расположились пара прибывших с ним офицеров. Пуликовский потребовал от меня изложить полную версию произошедших событий. По мере моего рассказа он скучнел. Было видно, что он не в настроении.

- Возможно, даже злится, что из-за меня ему пришлось все бросить и ехать сюда, - подумал я.

- Да, - неожиданно утвердительно изрек Пуликовский, словно прочитав мои мысли. – Вот мне в дивизии говорили, что это все Лазарев организовал. Но я читал статью, в ней о Лазареве ни слова. Зато Ваша фамилия упоминается сплошь и рядом. И я понял, что Лазарев тут - совсем не главная фигура…

- Совершенно правильно, - я постарался извлечь из этого высказывания максимум выгоды. – А теперь посмотрите на реакцию командования. Лазарев уже исключен из партии, а суд старших офицеров выносит постановление о досрочном увольнении его из Вооруженных Сил. И все это из-за противодействия сокрытию преступления.

- Это так? – сверкнул глазами Пуликовский в сторону Ткаченко.

- Не совсем, - опустил глаза командир. -  Тут был еще один инцидент между мной и им. Он не сдержался и оскорбил меня перед строем. Правда, я тоже вел себя не совсем корректно. Это и послужило основанием для того, о чем только что сказали.

- С вопросом Лазарева я разберусь, - уверенно сказал Пуликовский, - но Вы меня уводите от темы. В статье приводится выдержка из вашего письма о том, что командир дивизии лично противодействовал тому, чтобы передавать дело Якушева в суд. Я сам командир дивизии. После разговора с Колесниковым могу с уверенностью сказать – он не делал этого. Вся эта пена имеет цель оговорить его. В этом вы преуспели. Но методы ваши не чисты! И я доложу об этом командующему.

- То есть, Вы хотите сказать, что мои доводы бездоказательны? – я вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок бумаги с рукописным текстом Вилкова и пометками Колесникова.

Пуликовский впился глазами в текст и медленно прочитал его.

- И что это? Кстати, это подлинник?

- Копия, - беззастенчиво соврал я, - подлинник у Оболенского.

- Так Вы еще и этого демагога подключили, - тоном, не предвещавшим ничего хорошего, процедил сквозь зубы Пуликовский, - то есть своим армейским начальникам Вы не доверяете. А где доказательства, что это почерк Колесникова? Я сомневаюсь, чтобы командир дивизии опускался до такой рутины.

- Это почерк замполита Вилкова, - пояснил я, - а Колесников корректировал текст, вот пометки, сделанные его рукой.

- Это не доказательства! – провозгласил Пуликовский и брезгливо отбросил листок в мою сторону. Я своевременно подхватил его и убрал в карман. – В противодействии между Вами и командиром дивизии я склонен верить Колесникову. Этот офицер уже давно заслужил право носить генеральские погоны, а вся Ваша мышиная возня имеет цель лишь помешать этому.

- Я с Вами категорически не согласен, - сказал я, стараясь выглядеть убедительно. – Мне лично совершенно не важно, какой доклад будет со стороны партийной комиссии. Я бы лишь попросил Вас помочь в вопросе реабилитации Лазарева.

- Его пока еще не репрессировали. Ну, его я еще послушаю. Для этого я сюда и приехал, - неожиданно смягчился Пуликовский. – Но Вам лично я бы пожелал порядочности. Колесников Вас характеризовал положительно. Он Вам содействие оказывал в Вашей работе с компьютером, документы на допуск Вас к экзаменам в академии вчера подписал. А Вы его так отблагодарили! Нехорошо…

           

XXIII

 

Пара следующих дней прошла в непрерывных перемещениях от части к штабу дивизии, от штаба – в военную прокуратуру, из прокуратуры – в часть… Приехавшие комиссии не просто так, а по поручению Главнокомандующего Прибалтийского округа, тщательно отрабатывали порученное задание. В то время острая статья не где-нибудь, а в главном печатном органе Министерства Обороны, служила основанием для «разбора полетов».

Возглавлявший партийную комиссию генерал Пуликовский по-военному прямо выразил свою позицию: генерал генералу глаз не выклюет. Колесников не был генералом, но находился на генеральской должности, и срок на присвоение ему генеральского звания истек. Колесников не был его другом,  но здесь имел место принцип корпоративной солидарности. Пуликовский понимал, что, займи он сторону «взбунтовавшихся неформалов», его позиция стала бы шаткой. Он был таким же командиром дивизии и наверняка в деятельности своей допускал некоторые «начальственные шалости» (злоупотребление служебным положением), за которые его в лучшем случае могли бы «слегка пожурить» (материально наказать).

Возглавивший ведомственную комиссию начальник ракетных войск округа был более осторожен. Он не заявлял прямо о своей безоговорочной поддержке Колесникова. Более того, в беседе с «неформалами», вызванными на ковер, он подверг критике действия комдива.

- Вам нужно было действовать по инстанции, - поучал он нас. – Если командир дивизии не дает вам работать, что вам мешало обратиться ко мне – его прямому начальнику? Я понимаю, что комдиву хочется получить генеральские погоны, а лишние ЧП в части ему в этот момент совсем не нужны. Но, обратись вы своевременно ко мне, я бы поправил все это. Чего в итоге вы добились? Растрезвонили обо всем в Москву, в Верховный Совет. Теперь вас же проверяют все инстанции, копают по полной программе. Будьте уверены, раскопают и то, о чем вам бы хотелось умолчать.

- Что Вы имеете в виду?

- А это ваш командир полка вам объяснит.

Возглавлявший комиссию по линии военной прокуратуры пожилой полковник внешне производил впечатление ветерана Первой Мировой войны. Однако внешность оказалась обманчива. Лично у меня он вызывал  противоречивые чувства. С одной стороны – был предельно вежлив, доброжелателен, учтив. Но именно это внушало некоторую настороженность. Зачем убеленному сединами полковнику лебезить перед офицерами, которые ему в сыновья годятся? Он попросил еще раз изложить суть конфликта в письменном виде.

- И укажите, что Вы не могли жаловаться старшим начальникам, так как хотели в следующем году поступать в военную академию…

- К чему это Вы? Во-первых, академия тут совсем ни при чем. Во-вторых, у нас уже большой опыт такого рода обращений. В конце концов, жалоба попадает тому, чьи действия обсуждаются. У нас уже несколько офицеров таким образом оказались поражены в правах. Вот, например, последний случай с Лазаревым…

- Да-да, я знаю. Я это уже отразил в предполагаемых выводах комиссии. Вот еще что. В своем письме в «Красную Звезду» Вы писали о документальных подтверждениях действий командира дивизии. К сожалению, Колесников уехал на лечение и просил передать, что ему ничего не было известно об этом…

- Вот, пожалуйста, ознакомьтесь…

Авторский листочек Вилкова - Колесникова очередной раз предстал перед глазами проверяющего.

- Очень любопытно, - сказал полковник, ознакомившись с содержанием. – А Вы не могли бы передать это мне? Ведь, знаете, слова к делу не подошьешь, а вот бумажку…

- Без проблем. Но с одним условием.

- Каким же?

- В своей объяснительной записке я укажу, что передаю оригинал в комиссию прокуратуры.

- Конечно, конечно. Если хотите, я Вам дам расписку, что принял от Вас этот документ.

- Это было бы неплохо.

 

XXIV

 

Когда начальник политотдела показал злополучную статью, у Колесникова моментально сработал инстинкт самосохранения. За какой-то час он договорился о дате операции в Ленинграде, заказал билеты на поезд, провел короткое совещание с заместителями, получил командировочное предписание, проездные документы, билеты и убыл из части. Однако прибытие в Ленинградский госпиталь не сулило ему ничего хорошего.

- Два часа назад сюда звонил Ваш начальник политотдела, - сказал ему в приемном отделении дежурный врач. – Просил срочно связаться. Сказал, что это очень срочно.

Колесников отвык связываться с кем-либо по военным каналам связи. Обычно этим занимался адъютант. Связь между гарнизонами, не говоря уже об округах, была довольно витиевата. Военные каналы не предполагали наличие телефона с диском для набора номера. Как в анекдоте: «Много кнопок на телефонном аппарате дезориентируют. У телефона должна быть одна кнопка – максимум две». Звонящий посылал вызов, на другом конце провода отвечал дежурный телефонист, называя соответствующий позывной. Следовало четко знать цепочку, по которой можно было найти интересующую его часть. Телефонисту назывался позывной, по которому он соединял со следующим каналом, далее отвечал очередной телефонист и так далее. Иногда такая цепочка состояла из десятка звеньев. Телефонист каждого звена периодически включался в разговор, чтобы проверить, идет ли разговор на линии и, при отсутствии такового, разрывал связь. Поэтому дозвониться из округа в округ по обычным военным каналам было достаточно проблематично. Конечно, существовала обычная автоматическая междугородная связь, но воинским частям, а госпиталь был ничем не лучше других,  использование таковой запрещалось. Существовал еще ЗАС – закрытые линии связи, но доступ к ним был у руководства госпиталя. А кто такой Колесников в Ленинграде? Простой полковник, прибывший на лечение. Нет, не по Сеньке шапка…

После получаса телефонных страданий, когда лицо комдива покрыла испарина, ему наконец-то повезло.

- Слушаю, - в трубке раздался знакомый голос начальника политотдела.

- Это Колесников. Что еще случилось?

- Вам нужно срочно возвращаться. Это распоряжение начальника ракетных войск.

- Идиоты! Вам не ясно, что у меня послезавтра операция?

Колесников уже собрался, разразившись назидательной тирадой, еще раз повторить то, что все произошедшее – дело рук командира полка и его нерадивых подчиненных, что ему по уставу не положено вникать в подобные вопросы, после чего бросить трубку, но, услышанное им, внезапно изменило его планы.

- Как? Что-о-о-о-о? Как он посмел? Идиот! Кретин! Полный, набитый говном придурок!!!!!

Врач испуганно смотрел на прибывшего пациента, понимая, что не контролирующий себя Колесников может запросто разнести весь приемный покой. Здесь не психушка, дюжих санитаров под рукой нет. К счастью для врача через несколько секунд связь оборвалась. Смачно выругавшись, Колесников бросил трубку, взял чемодан и направился на выход.

- Простите, я еще не оформил Вас, - подал голос врач.

- Куда ты меня не оформил? – хищно изогнув брови, Колесников нашел долгожданную жертву. – Сидишь тут ленивым истуканом. Иди, прими таблетки от запора. Кстати, почему халат грязный?

- Позвольте…

- Не позволю!!! Лечил недавно меня такой же грязнуля. Видишь результат? – Колесников снял очки и бросил сильно прищуренный взгляд больного глаза на дежурного врача. – Ему, правда, это еще отольётся. Всем отольётся, кто встал у меня на пути. Я вас научу свободу любить!

Открыв пинком входную дверь и грязно выругавшись, Колесников покинул приемный покой. Проделать дорогу впустую и вернуться на «разбор полетов» изначально не входило в его планы. Казалось, он предусмотрел все. Но этот дебил Вилков в очередной раз всё испортил. Комдив не мог представить, как можно было оставить ТУ БУМАЖКУ! Да не просто оставить, а сделать так, чтобы она попала к его врагам.

- А вдруг Вилков ведет двойную игру? – осенило его. – Нет, вряд ли. Ведь эта бумага в первую очередь бьет по нему. Хотя…

Дорогу до вокзала он перебирал возможные варианты. В итоге пришел к выводу, что Вилков – просто рассеянный недоумок, из которого самое время сделать козла отпущения.

- Но за такие действия придется отвечать, причем отвечать по полной программе, - угрожающе произнес он под стук колес, предъявляя билет на Калининград проводнику.

- Простите, у Вас какие-то проблемы?

- Что? Нет, это я не Вам. Впрочем, и Вам тоже, если еще раз увижу такие занавески на окнах. Немедленно замените!

 

XXV

 

Сойдя с поезда, Колесников в сердцах плюнул на перрон.

- Еще этот дебил задерживается!

Верный адъютант застрял в потоке машин и опоздал на 3 минуты к приходу поезда из Ленинграда. Колесников был зол на всё – на бестолкового адъютанта, на проводников, подавших не слишком крепкий и горячий чай, на машиниста, который вел состав рывками, на мерзкую погоду с сырым и пронизывающим ветром…

- В последнее время мне совершенно не нравятся Ваши методы работы, - первое, что он услышал, открыв дверь в свой кабинет. В кабинете уже располагались Начальник ракетных войск со своими помощниками. Перед ними навытяжку стоял начальник политотдела, и Колесников понял, что эти слова посвящались ему. – О! Да вот и без пяти минут генерал пожаловал! Хотели в госпитале отлежаться? Не выйдет! С таким подходом к делу вместо генеральских погон Вам впору заказывать в ателье гражданский пиджак – и это в лучшем случае. А в худшем, - начальник приблизился к Колесникову и понизил голос до шепота, - запросто можете в тюрьме оказаться, учитывая все ваши махинации. Что думаете делать?

- Я готов искупить свою вину перед Вами, - бледный Колесников сделал слабый жест рукой?

- Что такое?

- Пройдемте в другой кабинет. Мне надо с Вами переговорить наедине.

- Хорошо. Товарищи офицеры, ждите нас здесь.

Офицеры успели выкурить по паре сигарет, когда дверь в кабинет открылась. На пороге стоял улыбающийся начальник ракетных войск и поникший, но спокойный комдив.

- Ну, мы рассмотрели основные перспективы работы частей и подразделений. Хочу сказать, что мне в целом понравилась самокритика и деловые предложения командира дивизии.

При этих словах комдив сверкнул здоровым глазом и криво усмехнулся. Фраза начальника в переводе на русский язык означала «получил шанс откупиться, но за большие деньги».

- Вы что-то хотели возразить? – обернулся к Колесникову его прямой начальник.

- Что Вы… я полностью согласен. Нервишки пошаливают.

- Лечить надо, но не сейчас. У вас много работы. В целом план Ваш я утверждаю. Теперь дело за Вами. Если достигнете намеченного, к лету будете генералом. Пойдемте, товарищи офицеры. У нас еще много работы в полку у Ткаченко.

Оставшись наедине с начальником политотдела, комдив вытер пот с лица.

- Будем надеяться, все обойдется легким испугом. Но, если Вилков думает, что я буду платить за его действия, то он глубоко ошибается. Запланируйте заседание партийной комиссии по этому замполиту. Пригласите Пуликовского. Заготовьте 2 проекта постановления. Основной – строгий выговор с занесением. Второй вариант – исключение из КПСС с последующим снятием с должности и увольнением. Посмотрим на его поведение и готовность искупить свои грехи.

 

XXVI

 

- Решением партийной комиссии за необъективные действия в проведении дознания, а также за слабую работу по искоренению неуставных взаимоотношений в части коммунисту Вилкову объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку, - объявил председатель партийной комиссии при политотделе.

Вилков вздохнул. Вот она, благодарность за верную работу. С другой стороны, после предварительного разговора с Колесниковым, это решение показалось ему достаточно мягким. Но это только начало. Теперь встает вопрос - Где взять деньги? За урегулирование вопроса комдив запросил столько, сколько не заработаешь и за год. Лишних денег у Вилкова никогда не было – семья из 4 человек с единственным источником дохода в его лице. Конечно, есть возможность нелегально дополнительно подработать, но…  Вагоны разгружать он не пойдет, хоть и физически крепок. Продать что-нибудь? Кроме ватмана и краски революционных тонов у него ничего не было.

- Может быть, продать Родину? – горько ухмыльнулся замполит. – Купил бы кто…

Оставался единственный путь – брать в долг. Но это просто сказать – кто еще даст? У замполита практически не было друзей, которые могли бы помочь в трудную минуту, тем более, материально.

- Чужой среди всех, среди врагов и друзей, - Вилков не заметил, как ноги его пронесли в подъезд казармы, но почему-то он прошел мимо входа, ведущего домой, и стал подниматься по лестнице к классу тактической подготовки, продолжая размышлять на ходу. – Они думают, что я ни на что в этой жизни не способен. Как сказать…

Класс тактической подготовки был закрыт. Склад напротив – «сборище диссидентов» - тоже. Вилков присел на верхнюю ступеньку и закурил. Грустные думы вытесняли из головы все остальное. Пару часов назад комдив гневно отверг все его предложения о сотрудничестве. Вилков был готов на все, но комдив просто и грубо послал его в известное всем офицерам место, пообещав вместо желанной квартиры отправить его служить в Забайкалье. Потом он все-таки дал ему шанс на исправление, и Вилков согласился – а что ему еще оставалось? Но этот шанс слишком дорого стоил. А какая альтернатива? Пойти на поклон к врагам-диссидентам? Не примут – посмеются и унизят. И что теперь – в петлю?

Вилков оглянулся. В углу лежал кусок засаленной бельевой веревки, метров пять. Остался случайно после переноса ящиков с имуществом. Машинально он поднял голову. Пожарная лестница, ведущая на крышу далеко не под прямым углом – идеальное место для эффектного самоубийства. Минуточку – почему самоубийства? Лучше так – для эффектной имитации самоубийства.

- А ведь это мысль! Как же я раньше не сообразил? – выдохнул Вилков. - Всех проблем, конечно, это не решит, но…

У Вилкова уже было более 20 лет выслуги в Вооруженных Силах. При увольнении из армии по «нормальной» статье – состояние здоровья, сокращение штатов – ему обязаны предоставить квартиру. Квартира – это единственное, что удерживало его в армии. Дальнейшей перспективы в службе он уже давно не видел. А ведь, если сымитировать психическое расстройство на фоне попытки самоубийства, то все угрозы комдива уже не страшны – уволят из армии по состоянию здоровья, а квартиру дать просто обязаны – никуда им не деться!

Вилков достал из кармана ручку, вырвал листок из записной книжки и начал бегло что-то строчить на нем. Закончив писать, он сложил листок и вставил его в наружный карман так, чтобы кончик его виднелся. После этого, взяв веревку, он сделал петлю и закрепил конец веревки на верхней перекладине пожарной лестницы. Проверил рукой – крепко.

- А вдруг задохнусь?

Он вспомнил, как вешают приговоренных в Америке. Легкая смерть, как пишут врачи. Полет на пару метров вниз, ломается шейный позвонок, потеря сознания, тело парализует, смерть от удушья наступает в течение нескольких десятков секунд. Но здесь всего 3 метра высоты, так что лететь-то некуда. Вилков вставил голову в петлю и слегка затянул веревку. Ему стало жутко.

- Нет, это не для меня. Уж лучше в Забайкалье, чем на тот свет.

Держась одной рукой за лестницу, другой рукой он слегка ослабил петлю и замер. По лестнице снизу раздались шаги. Несколько «диссидентов» поднимались наверх. Вилков подтянулся повыше, чтобы отвязать веревку от лестницы.

- Еще не хватало, чтобы меня застали эти придурки в таком виде, - прошипел он сквозь зубы, лихорадочно пытаясь развязать крепкий узел.

- Уверен, что во всей этой истории крайним сделают Вилкова, - прозвучал ненавистный замполиту голос Лазарева. – Хотя чисто по-человечески мне его жаль. Кстати, куда он пропал?

- Зачем он тебе?

- Да поглумиться бы не отказался. Подошел бы сейчас к нему с открытой душой – как здоровьичко, товарищ подполковник?

- Не дождетесь, - прошипел замполит.

Рука, удерживавшая его в этом неустойчивом состоянии, внезапно соскользнула, и Вилков с криком полетел вниз.

 

* * *

 

- Воды быстрее!

Валера Уельский открыл пожарный гидрант. Мощная струя заполнила ведро, которое он вылил на замполита.

- Вроде живой. Давайте быстрее за врачом.

После второго ведра воды Вилков начал приходить в себя. На лестнице было темно, голоса все усиливались.

- Где я?

- В аду, естественно! – заржал Лазарев.

- Прекрати, дурак, человек жизни себя лишить хотел, а ты глумишься. Ткаченко сообщили?

- Отойдите все, - раздался голос врача. - Дайте дорогу, пропустите немедленно. Все лишние – вон отсюда!

Врач осмотрел лежащего на лестнице замполита и снял веревку с шеи.

- Ну, батенька, Вы в рубашке родились. Была бы веревка покрепче, разговаривать нам с Вами уже не пришлось бы. А так – хорошая веревка Вам попалась. В смысле, веревка-то плохая, но для всех нас хорошая, поскольку оборвалась она под Вашим весом. Голову, правда, при падении повредили немного, кровью форму залили, да это постирать недолго. Сотрясение мозга – вещь, конечно, неприятная, но не смертельная. К тому же для офицера голова – не главное.

- А что главное? – замполит попытался подняться, но врач его осадил.

- Да у всех по-разному. Для меня, пожалуй, руки главнее. Лазарев, наверное,  инвалидом станет, если язык откажет…

Добровольные помощники погрузили Вилкова на носилки и понесли.

- А чего вы меня вперед ногами несете? – возмутился Вилков.

- Доктор сказал – в морг, значит – в морг! – бросил реплику кто-то под общий смех.

Внизу больного ожидала машина из медсанбата и командир полка Ткаченко.

- Вилков, Вы можете говорить? – спросил командир.

- С кем говорить? А Вы кто? – странно блеснув глазами, спросил замполит.

- Грузите в машину, - махнул рукой командир.

Дождавшись, когда машина выехала из части, он вздохнул и горько бросил:

- Повеситься – и то не может. Вот и служи с такими!

- Товарищ полковник, а что с замполитом? – спросил у Ткаченко сержант Солонин, случайно оказавшийся свидетелем погрузки.

- Поскользнулся, упал. Огорчили Вы его, видно, своими познаниями марксизма-ленинизма.

Командир покосился на повязку дежурного по роте у сержанта и поправил её.

- Штык-нож на месте?

- Так точно!

- Иди, неси службу, да не снимай повязку. А то вдруг опять доказывать придется, что она на тебе была. И почему бумаги на территории валяются?

Сержант поднял аккуратно сложенный вдвое лист бумаги и направился к урне.

- Постой. Дай-ка сюда.

Ткаченко сообразил, что лист бумаги появился на земле после того, как Вилкова вместе с носилками погрузили в машину. Он развернул лист, и через несколько секунд лицо его вытянулось.

- Так-с… Значит, ты говорил, что я порядочный мудак… Ну, посмотрим, что ты теперь запоешь.

 

XXVII

 

- Вы думаете, что я допущу в своей дивизии анархию?

Колесников был зол. Он еле дождался отъезда проверочных комиссий. Израсходована масса нервов и денег. Ценой большой, очень большой крови ему все-таки удалось  максимально смягчить ситуацию. Комиссиями был сделан общий вывод о не совсем благоприятном моральном климате в дивизии. Что же касалось краеугольного вопроса о сокрытии факта воинского преступления, то в выводах было указано на необъективное проведение дознания замполитом полка Вилковым, который представил командованию дивизии искаженную картину событий. Оттого и реакция командира дивизии была соответствующей. В этой связи политорганам было предложено рассмотреть вопрос о соответствии Вилкова занимаемой должности. Короче говоря, было рекомендовано замполита задвинуть куда-нибудь подальше, благо отдаленных мест в нашей стране навалом. Правда, все эти рекомендации легко уравновесить соответствующим выкупом. Вряд ли кто откажется от дополнительных доходов. Да и Вилков был Колесникову нужен. Все-таки единственный человек в этом неуправляемом полку, от которого можно хотя бы получать информацию. Пару месяцев после завершения работы комиссии их трогать нельзя, надо успокоиться. Лечение в Ленинграде придется как раз кстати. А после того, как документы на присвоение генеральского звания уйдут в Москву, можно начинать уничтожать это осиное гнездо. Ткаченко, наверное, уже не удастся зацепить – его документы на перевод в военкомат уже рассматриваются. Начальник штаба Политов? Его – срочно на замену, пусть даже за границу. Заместителя по тылу – туда же.

- А потом накроем диссидентов термоядерным залпом, главное – время не упустить. Но до июня время будет. Никто от меня не сбежит – ни в академию, ни в другую часть. – Колесников зловеще сверкнул здоровым глазом. – Все-таки я великий стратег, раз даже из такой ситуации вышел столь достойно.

В дверь постучали. Колесников не успел ответить, как дверь распахнулась. На пороге стоял полковник Ткаченко.

- Вас-то мне и надо! – Колесников встал в надменную позу. – Хотя и Вас и не вызывал, только собирался. Наверное, пришли просить извинения за развал работы в полку?

- Совсем наоборот. До меня дошли слухи, что в присутствии других офицеров Вы оскорбляли меня, называли «мудаком».

- Когда это? – Колесников в действительности повторял данный термин много раз, причем эпитета этого удостаивались не только Ткаченко, но и еще пара десятков офицеров и прапорщиков разных частей. – Что-то не припоминаю. Хотя, судя по Вашей работе, это недалеко от истины. Впрочем, я давно замечаю, что Вы очень негативно воспринимаете критику. На Вашем месте я бы подумал о том, чтобы вместо замены в военкомат написать рапорт об увольнении из Вооруженных Сил.

- Так Вам хочется оказаться на моем месте? – глаза Ткаченко сверкнули. – Вообще-то вряд ли такое возможно. Хотя, если у Вас есть такое желание…

- Вы что – пришли сюда хамить?

- Совсем наоборот. Вам уже доложили о происшествии с Вилковым?

Колесников резко выпрямился. Система оповещения обычно работала чётко и не давала сбоев. Но из противотанкового полка информация поступала в основном как раз через Вилкова. Что еще отмочил этот замполит?

- Что Вы имеете в виду?

- А то, что Вилков час назад пытался повеситься в казарме. Благо, офицеры, услышав шум, успели вытащить его из петли.

Ткаченко не знал подробностей имитации самоубийства, но в данном случае это не имело никакого значения.

- И где он сейчас?

- В госпитале. И, кажется, его состояние гораздо серьезнее, чем Вам кажется. Во всяком случае, мне показалось, что у него поехала крыша после всего произошедшего. И потом – он оставил записку.

- Вот как? И где же она?

- Вам это интересно? Но по Вашим же словам это не входит в круг Ваших обязанностей.

- Опять собираетесь плести интриги? А не пора ли успокоиться?

- Да, конечно. Давно пора. И я бы не пришел сюда сегодня, если бы…

- Если бы что?

- Если бы Вилков не обвинил в своей смерти Вас, Колесников!

- Что-о-о-о?

- Да-да, именно Вас.

Ткаченко достал лист бумаги и развернул его. Колесников протянул руку, пытаясь забрать лист, но Ткаченко отвел ее.

- Не Вам написано. Почерк узнаете? Я могу процитировать кое-что. Вот, например: «Постоянные унижения со стороны Колесникова…. Он шантажировал меня, заставлял идти против моей совести, угрожая репрессиями меня и моей семьи….»

- Неужели Вы сами верите в этот бред?

- Лично я – нет. Но это документ. И, если с Вилковым в госпитале что-нибудь случится…

- Вы же взрослый человек. Вы сами в полку затравили его. Эти Ваши диссиденты… Постойте! Скажите-ка, неужели в записке нет ни слова в их адрес?

- Почему же, есть. Вы не единственный, кто мешает Вилкову спокойно служить – там и я, и начальник штаба, и офицеры полка. Только Вашей ответственности за те строчки, что я прочитал, никто с Вас не снимет.

- Что Вы предлагаете?

- Я предлагаю Вам сделку.

Колесников успокоился. Все-таки Ткаченко – деловой офицер. С этого сразу бы нужно было начинать. Чего он тянул? Цену себе набивал?

- Я слушаю.

- До моей замены на Украину осталось не более полутора месяцев.

- Да, я знаю. Я сам подписывал все бумаги. Задержек не будет. Я готов завтра же это проверить.

- Я бы не хотел видеть Вас в своем полку в течение этого времени.

- Вы соображаете, что говорите? Вы забыли, что я Ваш начальник?

- Вы – подонок и негодяй, Колесников. На войне Вы бы получили пулю в спину, но сейчас не война, к сожалению. Но я все же советую Вам держаться от меня подальше.

Ткаченко развернулся и вышел из кабинета. Колесников бессильно откинулся в кресле. Лицо горело, сердце стучало с перебоями. Он впервые в жизни слышал подобные слова в свой адрес. Конечно, за спиной могли говорить и похлеще, но, чтобы вот так, прямо в глаза.

- Адъютант!

- Слушаю, товарищ полковник! – адъютант слышал за дверью обрывки фраз на повышенных тонах и понимал, что разговор состоялся неприятный.

- Созвонитесь с Ленинградским госпиталем по поводу операции. При положительном результате возьмите билеты. Туда и обратно… Что-то мне…

Колесников внезапно побледнел и начал терять сознание.

- Товарищ полковник! – адъютант бросился к нему. – Что с Вами? Дежурный! – рявкнул он по селекторной связи. – Срочно врача к комдиву!

Спустя полчаса служебная «Волга» Колесникова подъехала к приемному отделению госпиталя.

- Что-то зачастили сегодня из этой дивизии, - бурчал дежурный врач, прихлебывая чай в компании с медсестрой. – У одного голова была разбита, у второго глаз подбит. Вроде неделя только началась, а уже вовсю начали куролесить…

 

XXVIII

 

- Ну, за твои будущие успехи!

Наполненные «огненной водой» гранёные стаканы устремились ко мне. На складе ВТИ было многолюдно. В последний вечер пребывания в части я пригласил офицеров отметить факт своего убытия из Калининграда. Вступительные экзамены в академию химзащиты сданы успешно. Приказ о зачислении в математическое отделение инженерного факультета состоялся. Начальник кафедры АСУВ лично закрепил за мной одного из преподавателей и уже набросал перспективный план работы на первое полугодие, нарезав мне участок работы, касающийся разработок программного обеспечения. Прибыв в Калининград для сдачи должности, я обнаружил, что «заклятых друзей» у меня практически не осталось. Полковник Колесников наконец-то примерил генеральские погоны. Почти одновременно с этим приказом пришел еще один, согласно которому Колесников убыл для дальнейшего прохождения службы на Украину. Другой «заклятый друг» в лице замполита пребывал в абсолютно спокойном состоянии и с улыбкой  готовился к увольнению из Вооруженных Сил. Интрига вокруг того, кому же не достанется квартиры в новом доме, исчезла сама собой. Я убывал в Москву, поэтому 3 трехкомнатных квартиры, выделяемые полку, нашли своих владельцев из числа тех, кто оставался. В части появились новые лица взамен убывших. По весне Ткаченко убыл в Николаевский военкомат, а Политов – в Чехословакию. Еще наш полк лишался Лазарева, который написал рапорт об увольнении и находился в ожидании приказа.

- Вася, вот я столько упрашивал всех, чтобы реабилитировать тебя. И ведь восстановили все твои заслуги, в конце концов. Даже в партии восстановили! И где же благодарность?

- Благодарю нижайше! А знаешь, какое удовольствие мне доставил последний в моей жизни строевой смотр. Подходит ко мне Колесников, что-то начинает говорить про свой любимый галстук, потом начинает корить тем, что ОН помог вернуть мне партбилет. А я достаю этот партбилет и бросаю в его постылую рожу! У него после этого второй глаз начал дергаться…

- В искусстве поглумиться тебе не откажешь. Кстати, где твой партбилет?

- А вот он!

Василий достал порядком помятый партбилет, потом поставил на середину стола пепельницу, сложил несколько смятых бумаг и поджег их.

- Ты что делаешь?

- Чертовски захотелось почувствовать себя в роли Джордано Бруно. В современном варианте, естественно.

Василий вырвал из партбилета несколько листов и бросил в огонь. Массовый выход из партии ещё не начался. Василий, как всегда, бежал впереди паровоза и был обречён быть не понятым сослуживцами.

- Дурак ты, - бросил кто-то. – Тоже мне геройство!

- Это не геройство, - поднял указательный палец Алымов. – Лазарев избавляется от улик. Может быть, на этом партбилете кровь затравленных им жертв.

- Ага! – с готовностью подхватил Лазарев. – Именно! Вот на этом листочке кровь безвинно свихнувшегося на почве классовой ненависти Вилкова!

Листочек полетел в огонь.

- Желающие могут присоединиться, - сделал широкий жест Лазарев. – Кто еще готов избавиться от этой мерзкой книжечки?

Желающих не нашлось.

- Запомните эту дату, - не унимался Василий. – 30 августа 1990 года – исторический день. В этот день я, Василий Лазарев, сбросил с себя оковы прошлого и стал совершенно другим человеком. Кстати, я уже готовлю документы на открытие фирмы по производству шлакоблоков. Поэтому жду деловых предложений о сотрудничестве.

 

ЭПИЛОГ

 

В 2000 году я заехал в Калининград. Хотелось узнать что-нибудь о судьбах действующих персонажей в стиле «10 лет спустя». Задача оказалась достаточно сложной, так как следы многих затерялись на бескрайних просторах России и зарубежья, а некоторых найти живыми было уже невозможно. Так, Валера Уельский, уволившись из армии, успешно занялся бизнесом. Это позволило ему купить 2 отдельные квартиры и отселить из 5-комнатной коммуналки соседей. После этого он почти закончил ремонт в огромной квартире довоенной постройки, владельцем которой стал. Внезапно отказало сердце. Жена потеряла мужа, двое детей – отца.

Еще в начале 90-х годов зимой в дивизии погибла группа офицеров и прапорщиков, отправившихся в воскресенье на рыбалку в Куршском заливе. Налетел ветер, видимость упала до нуля, льдина откололась, и ее стало уносить в залив. Те, кто бросили все снасти и вплавь устремились к берегу, спаслись. Остальных возглавил новый начальник штаба полка. Он просил всех не паниковать и спокойно ожидать помощи. Но помощь не подоспела. Льдина ушла под воду, и все погибли. В общей сложности погибло около 60 человек, в том числе 14 из нашей дивизии. Еще несколько человек из полка умерли от онкологических и сердечно-сосудистых заболеваний.

Лазарев выкупил развалины немецкого дома, на которых построил свой. В начале 90-х годов занимался частным бизнесом – изготовлением шлакоблоков в компании с парочкой друзей-диссидентов. Успехи в строительстве личного дома подвигли его на дальнейшие подвиги. Заселив свой первый дом многочисленными родственниками, он занялся строительством другого  дома – уже для себя. Новый дом он также успешно достроил, успев при этом жениться. К сожалению, мне ничего неизвестно о судьбах Ткаченко, оказавшегося в другой стране (Украине), а также Политова, уехавшего в Чехословакию.

Машинистка Оля в 1990 году, не найдя подходящего мужа, уехала обратно в Сибирь. Её подруга Вера в том же году уехала к мужу в Киргизию, где и осталась.

Сержант Солонин, закончив службу, вернулся на украинскую шахту.

Рядовой Якушев, получивший 2 года дисциплинарного батальона, вскоре попал под амнистию и, дослужив в армии, уволился раньше Солонина.

Замполит Вилков, получив квартиру и уволившись из армии, отпустил бороду, приобрел небольшой микроавтобус и занялся бизнесом. В списках миллионеров замечен не был.

Бывший комдив Колесников подлечил глаз, принял украинскую присягу и стал генералом украинской армии. Тут же попал под сокращение. Просился обратно в Российскую армию, но был отвергнут. В конце концов, как обычно, купил себе должность начальника военного училища в украинском городе Сумы. Уезжая из Калининграда, оставил в служебной 4-комнатной квартире свою дочь, которую выселяли оттуда в течение 10 лет. По решению суда ей все же пришлось освободить квартиру и уехать к отцу.

Пара слов о себе. Закончил с красным дипломом в 1993 году военную академию в Москве, потом адъюнктуру. В 1996 году, уволившись из армии, начал вторую (трудовую) жизнь – на сей раз в сфере информационных технологий. Но это уже совсем другая история.

 

 

Москва, 2004 год